Дорога в Китеж

– Мое назначение обсуждают, – подмигнув, шепнул Лорис. Непохоже было, что он задет.

Естественно, что внезапное появление предмета дискуссии произвело эффект громового удара.

Хозяин, худощавый сорокалетний мужчина с редеющими над высоким лбом волосами и припухлыми губами, вытаращил глаза и непатриотично воскликнул «Parbleu!». Мишель Питовранов, наливавший себе настойку из графина, плеснул клюквенной жидкостью на скатерть и выразился столь же экспрессивно, но по-русски. Сенатор Победоносцев по прозвищу Вобла наоборот поджал почти безгубый рот и замигал маленькими глазками под роговыми очками.

Писатели – они сидели рядом, оба бородатые, сильно пожилые, неряшливо одетые – повели себя по-разному. Достоевский, оказавшийся старше и некрасивее своих портретов, кажется, единственный не понял, кто это пожаловал, и просто улыбнулся славной, детской улыбкой. Но второй, одутловатый, похожий на средней руки купца (методом исключения Воронин определил, что это Лесков), довольно громко произнес: «Лорис!» – и лицо автора «Бесов» исказилось от ужаса.

– Господи, вы слышали… – пролепетал Достоевский. – Как это нехорошо!

– Про армянина-то и про мутную душу? – рассмеялся граф. – Не извольте расстраиваться. К моей непонятной персоне сейчас недоверчиво принюхивается вся Россия. У меня с утра прямо икота. Владимир Петрович, не позволите ли смочить горло?

Князь вскочил, кинулся к столу, с полдороги вернулся пожать большому человеку руку, опять двинулся к графинам, вспомнил, что не поздоровался с действительным статским советником Ворониным, тоже персоной значительной, сызнова сменил галс – одним словом, заметался.

Виктор Аполлонович испугался, что его единомышленники – действительно самые светлые головы России – произвели на Лорис-Меликова впечатление каких-то коверных клоунов.

Положение спас Мишель. Когда представления закончились, он со своей всегдашней бесцеремонностью сказал:

– Коли Воронин вас сюда позвал, а вы сочли нужным согласиться, смысл может быть только один.

С точки зрения Виктора Аполлоновича это было чересчур дерзко, ведь Питовранов обращался к высшему должностному лицу империи. Граф, однако, не выглядел фраппированным.

Каков психолог, восхитился про себя Вика.