Дорога в Китеж

Неловкость сразу же исчезла, шелуха осыпалась, беседа сделалась содержательной.

Первым, разумеется, взял слово нетерпеливый Мещерский.

При всей запальчивости он говорил дельно. Вика соглашался почти с каждым доводом – и поминутно поглядывал на Лориса. Тот ни разу не перебил, хотя князь вещал без остановки не менее четверти часа.

– Благодарю вас, Владимир Петрович, – сказал граф, когда Мещерский закончил. – Вы меня поколебали в некоторых моих преконцепциях, а это редко бывает. Есть о чем поразмыслить. Я решительно не понимаю, как можно было закрыть вашу газету.

Хозяин дома просиял, а граф почтительно повернулся к Достоевскому. Тот нервно ерзал в кресле – тоже желал высказаться.

– Федор Михайлович, не кажется ли вам, что, изобразив революционеров бесами, вы чрезмерно упростили это сложное общественное движение? Там не только прислужники зла, там есть множество искренних и, поверьте мне, по-человечески очень недурных людей.

Он закашлялся, ему было трудно говорить.

– Я когда-то тоже увлекался европейскими соблазнами, за что и был наказан. Я прошел через страдания, через горнило, чтобы понять простую мудрость, которую всякий русский мужик знает и чувствует с рождения. На небе Бог, а на земле Царь. И кто метит в царя – попадает в Бога. Народ – сын царев, а царь – отец его! Наша нищая неурядная земля, все сто миллионов ее населения, представляют собою такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде и не может быть! Вот в чем сила, вот в чем спасение! В том, что мы – это мы.

Здесь Федор Михайлович посмотрел на главного слушателя, задумчиво потиравшего свой явно нерусский нос, и пришел в смятение.

– Михаил Та… Тариэлович, я сейчас не о крови говорю! Мы, Достоевские, ведь сами из литвинов… И Пушкин, Лермонтов… Я о русской душе, о духе… Бывают природные русаки с еврейской или польской душой, и даже много таких…

– Я отлично вас понял, – успокоил Лорис лепечущего литератора.

– Уверяю вас, потомки скажут: вынь из России Достоевского – и не останется России, – добродушно усмехнулся граф, чем привел писателя в окончательное смущение, после чего обратился ко второму сочинителю:

– А к вам, Николай Семенович, у меня как у читателя претензия.

– Какая же? – насторожился Лесков.