Дорога в Китеж

Победоносцев мягко молвил:

– Наши взгляды вам, я полагаю, хорошо известны. Для России, однако, несравненно существенней ваши. Его величество говорил в Совете, что вы представили ему обнадеживающую программу. Стало быть, она у вас все-таки существует. Не могли бы вы, пусть в самых общих чертах, нам ее описать?

– Да, пожалуйста! – воскликнул Мещерский, которому, видимо, было не слишком интересно слушать своих обычных собеседников.

– Браво! – вскричал Мещерский.

– Но диктатура не кулака или кнута, а диктатура любви, диктатура сердца.

Созыв народного ополчения Добра и Любви против полчищ Зла и Ненависти. Я хочу объединить всех хороших русских людей, в том числе сбившихся с пути. Вот суть моей программы, господа.

Федор Михайлович и Николай Семенович переглянулись. В глазах у первого блестели слезы, второй тоже больше не выглядел флегматиком.

– Всё это очень похвально и верно, – проскрипел Победоносцев. – С математической точки зрения даже неоспоримо, ибо у нас на Руси хороших людей намного больше, чем плохих.

Однако в ваших расчетах не забывайте и фактор высшей силы. Помните о Промысле Божьем.

– О нем забудешь – сам напомнит, – невесело усмехнулся Лорис.

Когда садились в карету, Воронин спросил:

– Который из них показался вам интересней?

Ответ был неожиданным:

– Разумеется, Победоносцев.

Но Лорис, кажется, не расслышал. Он откинулся на спинку и смежил веки, словно сраженный усталостью. По ровному дыханию стало понятно, что председатель комиссии уснул.

Так же внезапно, без предупреждения, десять минут спустя он открыл глаза и сказал, словно разговор не прерывался:

– Полезнейшая была встреча. Благодарю. Завтра устрою еще одну со светочами либерализма. Попрошу редактора «Зари» пригласить двух самых отчаянных гласных городской думы, плюс председателя съезда мировых судей Воронцова и пару каких-нибудь прогрессивных писателей поизвестней. Послушаю их предложения и соображения, спою свою арию сладкоголосой сирены.

Надеюсь, Виктор Аполлонович, она вам еще не прискучила.

– Я в этом кругу появляться не могу. Для них я фигура одиозная. И вам от моего присутствия выйдет только вред. Это сразу настроит либеральную публику против вас. Особенно Воронцова. У нас с ним давняя история. Нет более непримиримых врагов, чем прежние друзья. Возьмите лучше полковника Скуратова, он там свой.

– Хороший совет, – кивнул Лорис. – А что касается врагов, это мы исправим.