Дорога в Китеж

«Две интересные штуки не можем мы не подметить в опусе г-на Фрязина, – писал в фельетоне Оборотень. – Первая касается “ни в чем не повинных” солдат. То есть, по мнению автора, главный обитатель дворца, государь император, повинен, и его взрывать – дело похвальное? Откровенненько, господа либералы. А второе уже личное, от лица “простых людей”, того самого народа, о котором печалуется г-н Фрязин. Я в отличие от сего отпрыска пребогатой иудейской фамилии (он ведь урожденный Фрумкин) как раз родом из “простых”. Из подлинно русской, незамутненной глубинки.

У нас на Вологодчине есть поговорка: “Нарядилась фря, да всё зря”. Ведь так и представляешь себе сердобольного печальника Фрязина, как он встает в картинную позу перед зеркалом и любуется на себя: “Экий я авантажный! Экий высокоморальный!” Да ежели бы вам, милостивый государь, было хоть какое-то дело до простых людей, вы удосужились бы съездить в госпиталь и справиться о здоровье страдальцев, как это сделал ваш покорный. Вы пишете “девять загубленных душ”, а загубленных душ уже одиннадцать, ибо двое несчастных преставились на больничной койке. Но вам ведь на них плевать. Вам что девять русских душ, что одиннадцать, да хоть бы и одиннадцать тысяч, лишь бы покрасоваться перед зеркалом…»

Наскоро пробежав глазами все пятьсот строк, Мишель поправил «одиннадцать тысяч» на «одиннадцать мильонов» и тем удовлетворился. Все его мысли были о Лорис-Меликове. Катков Катковым, но еще насущнее было рассказать об опасности Глаголеву. Однако его раньше позднего вечера вряд ли застанешь…

Лишь откладывая рукопись, Михаил Гаврилович заметил в стопке редакционной корреспонденции голубой конверт городской почты.

Письмо было от Эжена, и такого тона, что Питовранов немедленно засобирался.

Это был единственный человек из прошлой жизни, не порвавший отношений с «перебежчиком». У них было объяснение, в конце которого славный Атос печально молвил: «Я знаю тебя много лет как человека честного. Если ты повернул в эту сторону, то по убеждению. Принять твои теперешние взгляды я никогда не смогу, но моя дружба и любовь к тебе неизменны.

Давай только условимся впредь никогда не говорить на политические и общественные темы». Можно ли было не помчаться к такому человеку на помощь, если он в несвойственной ему манере пишет: «Положение мое безвыходно. Спаси»?

Воронцовы снимали маленький флигель в скромной части города, на Песках. Прислуги они не держали и в лучшие времена, поэтому Мишель не удивился, когда хозяин открыл сам.