Дорога в Китеж

Однажды Мишель заикнулся о детях: мол, они могут очень скрасить жизнь, придать ей смысл. Маша передернулась: «Бррр. Я боюсь, от него родится какая-нибудь сколопендра. Детей у нас не будет. Брачную ночь я вспоминаю с отвращением. Когда назавтра он снова сунулся, я закричала от ужаса. Он шарахнулся и больше никогда мне этим не докучал. Спим мы врозь. Слава богу, ему хватает энтомологии».

«Эжен ошибается, – мрачно думал Питовранов, переезжая на извозчике через Неву по Плашкоутному мосту. – Я – сила, которая хотела блага, а совершила зло».

Ехать было неблизко, на дальний край Васильевского острова. Там, за Смоленским кладбищем, в слободе совершенно сельского вида, Питовранов, повернувшись, внимательно оглядел одну из изб. Шторка на угловом окне была перекручена, внутри мерцал теплый свет. Значит, можно.

Седок велел остановить за поворотом. Дождался, чтобы сани отъехали, и только потом вернулся к бревенчатому дому. Открыл калитку, без ошибки нащупав в темноте щеколду. Поднялся на крылечко, трижды звякнул дверным кольцом.

Под низкой притолокой привычно нагнулся.

У керосиновой лампы сидела совсем молодая девушка с прекрасными густыми волосами, затянутыми на затылке небрежным узлом. Она занималась странным делом: окунала кисточку в блюдце и потом аккуратно проводила ею по исписанному листу. Буквы сразу исчезали.

– Сейчас, – сказала девушка, не поднимая головы. – Еще минута, и закончу.

Питовранов мешать не стал. Разделся, сел на лавку, закурил.

Барышня (а это несмотря на простой сарафан, какие носят работницы, несомненно была барышня) довела листок до идеальной белизны, полюбовалась результатом, подула на бумагу и лишь после этого обернулась с премилой, ясной улыбкой.

– Здравствуйте, Михаил Гаврилович.

– Здравствуйте, графинюшка, – поздоровался тогда и Питовранов. – Только что был у ваших. И снова скажу вам: нельзя так казнить отца с матерью. Ей-богу, сердце разрывается. Дали бы вы им весточку.

Лицо девушки окаменело.

– У революционера нет семьи. Семья – уязвимый участок.

– Вашему брату очень плохо. Мучается от страшных болей, – продолжил Мишель.

Юное лицо дернулось и снова затвердело.

– Викентий совершил ошибку и платит за нее. Сражаться против чужой тирании, когда дома своя собственная, глупость и ребячество.

«Ей всего девятнадцать лет, возраст максимализма», – сказал себе Михаил Гаврилович и не стал больше мучить Ариадну.

– Глаголев, – поправила она.