Дорога в Китеж

 – Не надо называть его настоящим именем даже наедине. «Катехизис конспирации», правило номер восемнадцать.

В Исполнительном Комитете у всех были клички, которые соответствовали занимаемому положению. По буквам алфавита. Первый именовался Азов, второй – Букин, третий – Ведин, четвертый – Глаголев и так далее. Когда менялась позиция – вследствие смерти или ареста, – то же имя получал другой человек. Потому что Организация – негаснущий костер, а люди в нем – хворост. Одна ветка превратится в пепел, ее заменит другая.

– Глаголев обещал сегодня вернуться рано, в девять, а сейчас уже семь минут двенадцатого. На него непохоже…

Голос сорвался. Чтобы скрыть это, она закашлялась.

– Как насчет уязвимого участка? – не удержался от сарказма Питовранов. – Разве революционер может любить другого революционера и волноваться, когда тот задерживается?

Был уверен, что она ответит: «Я волнуюсь не за любимого, а за боевого товарища», но Ариадна опустила голову.

– Вы абсолютно правы. Любовь к Але… к Глаголеву – моя слабость.

И этой тяжести мне более чем достаточно. Я и ее-то еле тащу… Если я стану еще тревожиться за семью, у меня, боюсь…

Не договорила. Мишелю стало ее невыносимо жалко.

Это была поразительная история. И притом не столь уж редкая в современной России.

Тринадцатилетняя девочка сначала полюбила того, кто любит революцию, а потом так же горячо полюбила и предмет его любви. Сколько их, таких Ариадн в Движении?

Алешу Листвицкого арестовали в семьдесят пятом, сами же крестьяне на него и донесли.

Четыре года Ариадна Воронцова писала ему письма, ни разу не получив на них ответа. Но она верила, что однажды Алексей вернется.

И год назад Листвицкий действительно вернулся. Однажды ночью просто позвонил в дверь Мишелю. Спросил, можно ли переночевать.

Оказалось, что он уже полтора года на свободе.

– Почему не дал знать раньше? – спросил Питовранов.

– А теперь есть. Расскажу, всему свое время.

За годы разлуки прежний юноша, чуть что заливавшийся румянцем, изменился до неузнаваемости.

Порывистости, многословия, улыбчивости не осталось вовсе. Движения стали скупы, взгляд цепок.

– Скажите, Михаил Гаврилович, вы всё тот же, что раньше? – спросил ночной гость. – Судя по тому, что пишут в газетах, да.

У Питовранова тогда были очередные неприятности. Ему грозил суд за «злонамеренные инсинуации» в адрес столичного обер-полицмейстера, об этом много писали.

– Это нехорошо. Неумно, – сказал неузнаваемый Листвицкий, словно старший товарищ младшему.