Дорога в Китеж

Но Ларцев понял его слова по-своему.

– Да, правильно. Неизвестно, сколько нам на дубе придется проторчать. Может быть, дотемна. Надо одеться потеплей, как в засаду на кабана – там тоже долго на дереве сидишь. И выспаться хорошенько нужно.

Он зевнул. Двое остальных смотрели на флегматика с завистью.

Питовранов вздохнул:

– Ты не очень похож на гасконца.

– С чего начинается хороший кусок мяса? Корову, или ягненка, или свинью – особенно свинью, они очень трепетные – нужно убить во сне, чтоб скотина не нервничала. Иначе мясо будет с легкой горчинкой, с привкусом ужаса, – вещал мэтр Шомон.

 – То же, кстати сказать, относится и к людям. Самый лучший, самый завидный конец жизни – умереть во сне, не испугавшись и без страданий. Не об этом ли каждый мечтает?

Как все повара, он был немного философ.

Портос делал вид, что записывает. До прибытия императора оставались считаные минуты. Карандаш подрагивал в руке, норовил порвать бумагу. Журналист вертелся на стуле. При всяком движении в кармане булькала отрава в пузырьке.

Мишелю казалось, что звук очень громкий.

– Мы сейчас прервемся часа на полтора. – Француз вынул золотые часы. – Вы ведь знаете, сегодня среда. Его величество приедет пить чай. Я испек его обычные имбирные коржики и эти ужасные английские шортбреды, которые он почему-то любит. А для вас, дорогой Мишель, чтоб вы не скучали, я велел накрыть стол с закусками и ликерами. Останетесь довольны… – Издали донесся скрип колес по гравию. – А, вот и царь! По нему можно сверять хронометр. Ровно пять.

Не выходите в коридор, это запрещено. Пойду залью кипяток в чайник. Я всегда делаю это сам. Потом пронаблюдаю, чтобы ее высочеству подали шоссон-о-помм правильной температуры.

Он вышел, и Питовранов вскочил. Из окна было видно, как подъезжает коляска, запряженная парой поджарых английских рысаков, как заранее соскочивший с козел лейб-лакей распахивает лаковую дверцу с гербом.

Неестественно прямая, не сгибающая спину фигура спустилась наземь. Гулкий голос что-то неразборчиво произнес, обращаясь к ожидавшему у лестницы Константину Николаевичу.

Отец и сын стали подниматься по ступенькам.

«Это не человек, – сказал себе Михаил Гаврилович. – Это злая, разрушительная машина. Вроде американской косилки, только срезает не траву, а человеческие жизни. Не казнился же я, когда морил клопов персидским порошком? Сейчас я сделаю то же самое».

Укрепив себя подобным образом, он подкрался к двери и выглянул в щелку. Сервировочная комната находилась по соседству.