Достойны ли мы отцов и дедов

— Ну что очнулся? — как-то неприветливо спросила она.

— Пить — только смог прошептать я.

Она подошла, и удивительно для такого неприветливого отношения осторожно и, как мне показалось даже привычно, подняла мне голову и дала сделать несколько глотков воды.

— Что ж ты так немцам не угодил, что они всю деревню перевернули? Скотину побили, собак постреляли.

Мне стало чуть лучше, но в голове все равно шумело, поэтому словесный фильтр не работал как надо и выдал первое, что пришло в голову:

— Я русский офицер и я должен уничтожать врага.

Фраза получилась высокопарной, и последние слова не сказал, а прошептал. По прищуренным глазам женщины, понял, что сказал что-то не то. Вот так попал. Офицерами то начнут называть только после 43-го, когда введут погоны. А сейчас это звучит как белогвардейский раритет, за который могут по-тихому и удавить. Но женщина повела себя несколько иначе.

— Офицер значит? Ты что из бывших? Хотя молод еще.

Но я почувствовал, что начал опять проваливаться в темноту и единственное что успел ответить, это прошептать:

И опять тьма поглотила сознание.

Когда в следующий раз очнулся, чувствовал себя немного лучше. Пролежав в темноте минут сорок, услышал характерный скрип, и снова полоска света осветила мое убежище. Хозяйка опять пришла почти вовремя, напоила меня молоком и дала немного хлеба. При этом была задумчива и частенько бросала на меня испытывающие взгляды. Но, как мне показалось, к серьезному разговору не была еще готова, да и у меня сил не было дискутировать. На этот раз после кормежки я просто заснул.

По опыту знаю, что в закрытых неосвещаемых помещениях быстро теряешь чувство времени. Поэтому в свое очередное пробуждение я никак не мог оценить, сколько времени прошло. При этом чувствовал себя намного лучше и мог уже ощупать себя и понял, что немецкую форму с меня сняли и я остался в одном нижнем белье укрытый каким-то одеялом. Сил хватило даже для того чтобы чуть приподняться и понять, что есть и другие желания, о которых взрослому, но беспомощному мужчине стыдно говорить.

Снова вовремя появилась моя спасительница. И тут она снова проявила сноровку и опыт. Я, кажется, стал догадываться об этих взглядах и о профессиональных навыках медсестры. После выполнения всех процедур, мой интерес вылился в вопрос, который ее заставил задуматься и на время замереть.

— Вы в Первую Мировую были сестрой милосердия?

Через силу она ответила.

— Что так видно? До тебя никто не замечал.

— Не кажитесь такой грубой, вам это не идет.