Делает шаг еще ближе. Кладет ладони на колени.
– Перестань, – прошу. – Не нужно меня трогать.
Он слушается. Забирает сигарету и тоже затягивается. Потом выдает:
– Твои страхи, твое смущение, твой стыд… Эти люди не заслужили такие сильные эмоции. Они хранят фото, обсуждают, смеются лишь потому, что не достойны тебя. Это вот как Петя деревенский у толчка уличного в интернет прорывается с трудом и пишет под фото голливудской актрисы: «Сиськи стремные».
Я усмехаюсь.
– Что ж ты драться тогда полез, господин психолог?
– А это мое дело.
Полез тогда и полезу снова. Я, может, недалеко ушел от этого Пети.
– Всем рты не закроешь.
Сажусь ровно и натыкаюсь на его прямой взгляд. Хочу положить руки на плечи. Паша подается вперед, я демонстративно отклоняюсь. Одна его ладонь на капоте. Касается моей ноги. Я хочу его сильно даже сейчас, вот в этих обстоятельствах. Но слово, которое дала себе, держу: Адомайтис до меня не дотронется.
– Ты мне не безразлична. Никто в моем присутствии тебя безнаказанно оскорблять не будет.
А за глаза что говорят… поверь, мне похер.
– Все фоточки-то рассмотрел? – мстительно провоцирую я. – Понравились?
– Нет.
– Почему? Неужели не хороша? – игриво улыбаюсь.
– Теперь ты перестань.
– Я еще не начинала даже.
– Ладно, кусайся. Я переживу это. Можешь даже пощечину влепить мне. Плевать.
Фыркаю.
Обнаглевший Павел вдруг тянется целоваться, я резко отстраняюсь. Он замирает, осекшись, в десяти сантиметрах от моих губ. Свои облизывает. Я забираю у него сигарету и вновь затягиваюсь.
Интересно, это считается за поцелуй? Слюнявить фильтр по очереди. Если бы я была его Лидой, то психовала бы невообразимо!
Отклоняю голову, чувствуя, как он смотрит на мою шею.
Экстрим, наверное, это совсем не про нас с Пашей. Училка и врач, смешно. Куда уж банальнее? Но сейчас перед глазами картинки такие: кажется, что могло получиться очень чувственно и горячо. Павел будто тоже их видит.
– Хороша, – говорит. – Слишком. Я тебя хочу. Постоянно. Навязчивость этих мыслей иногда раздражает.
– Все же ты напросишься на пощечину.
– Плевать. Очень тебя хочу.
Я усмехаюсь. Достаю еще один гвоздь искренности и впечатываю его с размаху:
– После случившегося у меня больше двух лет никого не было. Сторонилась мужчин, робела перед вот такими разговорами. – Самой себе не верю, что курю при Павле. – Мне сложно довериться.
Паша тянется ближе к шее, но губами не касается. Я чувствую его дыхание, оно нежит и будоражит одновременно.
