Но у Мали были планы на вечер, и если бы машина Лейкин стояла у ее дома, у родителей Мали возникли бы вопросы.
Вопросы, на которые мы действительно не знаем, как ответить.
Итак, лучшее, что можно было сделать, это отправить Лейкин домой, чтобы она могла оставить там свою машину. Мали заехал за ней и высадил ее у серф-магазина как раз в тот момент, когда я выходил с работы.
Хорошо, что она знает о нас, потому что без нее все было бы намного сложнее.
Я останавливаюсь за пару домов, зная, что остаток пути ей лучше пройти пешком.
И ее родители, и ее брат узнали бы звук моего грузовика, если бы я свернул на их подъездную дорожку. И снова — вопросы, на которые у нас нет ответов.
— Сегодня было весело, — говорит она. — Ты знаешь, кроме ареста.
Я пытаюсь выглядеть раздраженным, но у меня это с треском проваливается. — Да, Рочестер. Ты такая крутая.
Самодовольная ухмылка на ее лице и то, как она наклоняется, чтобы поцеловать меня на прощание, не должны оказывать на меня такого эффекта, как это оказывает.
Это не должно заставлять мое сердце подпрыгивать, желая прорваться сквозь мою грудную клетку и броситься к ее ногам. У меня не должно болеть в животе от осознания того, что я не увижу ее до завтрашней вечеринки, и даже тогда мы должны действовать осторожно.
И все же, мы здесь.
— Напиши мне, когда вернешься домой, — говорит она мне, и это не обсуждается.
Дело в том, что мне не нужно, чтобы мне говорили. Я бы сделал это в любом случае; я ничего не могу с собой поделать. Не тогда, когда дело касается ее.
— Я напишу, я обещаю.
Она открывает дверь, но оборачивается, чтобы поцеловать меня еще раз. Я обхватываю рукой ее затылок, чтобы удержать ее там еще немного. Это мягко. Медленно. Воплощение поцелуя, которым обменивается пара перед тем, как один из них уйдет на некоторое время, хотя никто из нас никуда не собирается. И когда она отстраняется, я чувствую это всем своим телом.
— Спокойной ночи, Эйч, — говорит она, выбираясь из грузовика.
— Спокойной ночи, детка.
Но последняя часть выходит тихо, мой голос срывается, чтобы не выдать себя, потому что ничего не изменилось. Это — подкрадывание и украденные поцелуи, когда никто не видит, — это все, что когда-либо может быть.
Я знаю это лучше, чем что-либо еще.
Просто… впервые я начинаю понимать, что не выберусь из этого невредимым.
19
Задний двор весь украшен, и я полагаю, что массивные шары в форме единицы и девятки, привязанные к почтовому ящику, не были идеей Лейкин.
