Другая улица

Наверняка долго. Смотрю и оторваться не могу: все четкое, ясно различимое, красивое, как музейные макетики… Ни мыслей, ни раздумий над этим чудом, голова пустая отчего-то. Жутковато чуточку… и красиво. Там наверняка и грязи хватает, и домишек обшарпанных, не может такого не быть – но с большой высоты ничего такого не видно, все красивое, куда ни глянь…

И удивительно до чего, и прямо-таки зачаровывает: кипит непонятно чья мирная жизнь, порт работает вовсю, корабли роятся, красивые, при ясной погоде… Не оторваться.

Оторвался все же. Лег на спину под деревом, вытащил папиросу – ну, папиросу, естественно, мы же не какая-нибудь пехота, чтобы таскать кисет и сворачивать цигарки из чего попало, мы Военно-морской флот со своим гонором. Портсигар у меня был роскошный, еще царских времен, с выпуклым парусным фрегатом и именной гравировкой на другой стороне: краснофлотцу такому-то за первое место в больших шлюпочных гонках в ознаменование двадцатилетия Великого Октября. Я тогда, даром что рядовой краснофлотец, был командиром шлюпки.

По правилам полагалось бы именную вещь сдать перед рейдом со всеми документами, но я, знаете, хотя и кадровый, всегда нарушал и портсигар брал с собой – на удачу. Чего только наша братия на удачу не таскала… Моряк во все времена и при любой власти остается суеверным чуточку и старательно соблюдает все старые приметы и в талисманы играет…

Лежу. Курю. Тишина вокруг, хоть ты ее ножом пластай. И не могу даже придумать, о чем же мне думать, если все настолько и диковинно, и удивительно.

Нет мыслей, хоть расшибись… Одно в голове сидит: ну не похоже это на бред! Когда бредишь, все вокруг маячит. Не бывает так, чтобы на каком-то одном румбе бред сконцентрировался, а остальной сектор остался прежним. Метало меня однажды в жару после первого ранения, тогда со всех сторон черт-те что мерещилось…

И тут снова радужное сияние над бухтой повисло. Докурил я, забил чинарик пальцем в землю под деревом, чисто машинально, как привык на задании, снова подобрался к обрыву, свесил голову – а там уже ничего.

Все прежнее: бухточка, откосы к воде опускаются, пусто и голо. В первый миг меня отчего-то прошила горчайшая обида, как в детстве, когда я на пароходе любимого гуттаперчевого ослика за борт уронил. Было мне тогда едва пять, ух и наревелся… А новых таких же в магазинах уже не было…

Сейчас я, само собой, в слезы не ударился. Не кроха. Но обида была буквально та же самая, капелька в капельку.