– Казанова, – повторил Маневин, – всем известна фамилия, мало кто знает его полное имя.
– Да уж все поняли, что вы умнее, чем философ Моцарт, – буркнул Сергей.
– Вольфганг Амадей Моцарт был композитором, – уточнила я.
Феликс встал.
– Я заметил в библиотеке академика две странности. Некоторые книги, выпущенные до начала восьмидесятых, не имеют так называемого листка для автографов, он очень аккуратно вырезан бритвой.
– И что? – спросил Анатолий. – Может, академику книги дарили противные люди, вот он их надписи и выдирал.
– Нет, господин Шкодин ставил на этой странице свой экслибрис, – покачал головой мой супруг.
– Поняла! – подпрыгнула я. – Перед тем, как поджечь дом, Виктор, Луиза и слуги вынесли из него все ценности. Наверное, Борис и Зинаида утащили серебро, посуду, ну не знаю, что еще. А хозяин забрал из сейфа украшения жены и прихватил самые любимые книги. Думаю, их было много.
Управляющий резко выпрямился.
– Прорва. Мы их и все остальное в маленьком доме сложили.
– Полагаю, Виктор Маркович решил подстраховаться, – продолжала я, – поэтому вырезал из книг все странички с экслибрисами.
Подумал: вдруг кто-то увидит знак и заинтересуется – как же так, дом сгорел, а книги уцелели? Ну, это он перестарался. Можно ведь было сказать, что купил старые издания у букинистов недавно. И недавно же поставил экслибрис.
Маневин отбросил волосы, упавшие на лоб.
– Да, я тоже сначала считал, что академик приобретал литературу на развалах. А те, кто относит книги на продажу, всегда убирают страничку, где написано: «Дорогому Коле от мамы в день рождения».
Оставляют ее, только если на листе есть роспись автора, это повышает стоимость книги. Но теперь понимаю, почему профессор вырезал странички. Шкодин был испуган и решил: лучше перебдеть, чем недобдеть."
"– А при чем тут Казанова? – остановил Маневина Анатолий. – У нас серьезный разговор, а вы с глупостью какой-то лезете.
Феликс не обиделся.
– Вот-вот, и я подумал: при чем тут сей итальянец? Похоже, он нравился Виктору Марковичу.
На стене висит портрет авантюриста, в шкафу за стеклянными дверцами еще одно его изображение, а на нем сверху надпись по латыни «Amabilis insania», что в переводе означает «отрадное безумие». Шкаф! Понимаете?
– Нет, – отрезала Луиза.
– В библиотеке идеальный порядок, – начал растолковывать Маневин, – а в шкафу чехарда, тома стоят вперемешку, без какой-либо логики. Я все не мог понять, почему так.
Вера вытянула ноги.
– Какая разница? Запихнул книги, как хотел.
