У ее танго темные-темные глаза с пушистыми, совсем девчоночьими ресницами. Не наглядеться. У ее танго потрясающие руки с вытатуированной вязью загадочных линий. И нельзя прикоснуться. У ее танго собственный рисунок шагов. Когда Дуня увидела перед собой вытянутую мужскую ногу - она, не задумываясь, перешагнула, почти дотронулась. Он снова выставил ногу. Она снова перешагнула. Это было волнительно, дурманяще, очень интимно... она не танцевала - она занималась любовью... медленно-медленно, быстро-быстро...Жила, дышала, слышала, покорялась, умирала.
Любила.
Кажется, музыка играла гораздо дольше, чем ей полагалось. Кажется, они танцевали вечность. И он провел бы так еще одну. Но крещендо нарастало к неминуемому финалу, и они чувствовали это оба.
И она сама - сама! - падает назад, полностью уверенная в том, что руки его - удержат. Плотно натягивается ткань на лифе платья. Он помнит точно, какого цвета и формы то, что под ним. Видит так ясно, словно платья нет вовсе. Его рука скользит по бедру и задевает тонкую ленточку под шелком.
А вот то, что скрывается под этой частью белья, он не разглядел тогда толком - и уже не увидит. Не прикоснется губами, не подарит удовольствие таким образом. Уже нет. Уже - все. Уже - конец.
Остановились смычки, замерли пальцы музыкантов, отпустив зажатые струны. Но звуки еще дрожали в воздухе. Как дрожала в его руках она.
Ладонь-шипы-ладонь. Прижавшись влажными лбами. Дыхание - прощальное - бурное - общее.
Он все-таки не смог удержать слово. Единственное.
Потому что любовь может принести боль. Но любовь не может быть ошибкой.
Ваня что-то беззвучно сказал. Она не успела поймать слово - слишком поздно подняла голову, увидела лишь, как его губы выпустили последний слог. Дуня стояла неподвижно, с широко раскрытыми глазами, слишком потрясенная, чтобы осознавать, что множество взглядов было приковано в этот миг к ним, так и не разомкнувшим рук после танца.
В возникшей абсолютной тишине раздались вдруг одинокие аплодисменты. Вздрогнули оба, вернувшись к действительности, и обернулись на звук.
Ростислав Игоревич Ракитянский стоял у края площадки и хлопал в ладоши. По спине пробежал холодок, Дуня снова перевела взгляд на Ваню, ища в нем поддержку. Он тоже смотрел на нее, и тоже что-то искал в ее глазах, а потом вложил в руку цветок, на мгновенье сжав поверх ее ладони свои пальцы, и ушел. Она видела удалявшуюся спину Ивана как в замедленной съемке. Не могла поверить.
Оставил одну. Посреди пустого танцпола.
