Две полоски. Двойная ошибка

А вот ее помнил все шесть лет, но больше в контексте своей мести и обиды, хотел поквитаться, наказать, сделать больно. Выходит, что сам себя наказывал.

Не хочу торопиться, сдерживаю себя, вхожу в нее медленно, практически вынимая член, а он весь в ее соках, влажный, блестящий. Аверин медленно трахает девочку в ротик, ее тело дрожит. Она так красиво лежит на скомканной скатерти, в рваном белье и колготках, на полу осколки посуды, пролитый алкоголь.

– Да, да, так, маленькая, возьми глубже… еще…

– Сука, Марк, заткнись…

Аверин поворачивается, но смотрит сквозь меня, словно в трансе, под диким кайфом, что дарит эта девочка.

Я и сам как под дозой, хочу кончить, но сперва вновь увидеть ее оргазм. Раздвигаю бедра еще шире, гладкая киска, припухшие половые губы, натираю клитор, Оля вздрагивает, ускоряю темп, понимая, что вот сейчас кончу, вколачиваюсь сильнее.

А когда она кончает, сжимая меня изнутри, вытягивая из меня сперму, из горла вырывается гортанный хрип, перед глазами алые круги, ведет в сторону, а я все накачиваю ее девочку спермой.

Красивая, безумно красивая в своем откровенном удовольствии. Открытая. Соблазнительная. Наша. Моя.

– Тихо, тихо, все… Все, маленькая… Все хорошо… Это всего лишь оргазм. Шах, давай полегче, совсем озверел.

Марк ругает, да, сам виноват, сорвался, мог и порвать. Вынимаю член, на пол капает сперма, а ее киска пульсирует, выталкивая из себя новые порции. До дрожи красивое зрелище. Моя женщина в сперме, сжимается от удовольствия. Аккуратно касаюсь промежности, Оля дергается, но я нежно натираю воспаленный клитор, а потом смотрю в ее глаза и падаю с высокого обрыва.

В них столько желания и еще… понять не могу чего… Но я хочу видеть это всегда в ее глазах, когда она смотрит на меня.

– Иди ко мне, все хорошо? Тебе было хорошо?

– Молчи, Клим, погаси свет.

– Мы лишим Шахова сладкого, если он хоть раз еще сделает тебе больно.

– Мне не было больно, не так больно, как ты считаешь.

Девушка сидит на столе, Аверин стоит рядом с торчащим членом, я отхожу в сторону, приглушаю свет, снова возвращаюсь, снимая с себя рубашку, кидая ее на пол.

Хочу ее снова, но уже медленно, глушить стоны поцелуями, трогать, касаться, ласкать. Откуда вообще во мне взялось такое желание и столько нежности?

Теперь сдерживаю себя, чтобы не отодвинуть Марка, не начать трогать ее так, как он сейчас, сжимаю кулаки. Что это? Ревность? Быть того не может.

Вот он ее целует, оттягивая волосы, жадно, как я совсем недавно.