Наблюдая, как Олейников прилаживает крючок к леске, Кубин закуривает папиросу, обходит Олейникова с другой стороны, присаживается на корягу, потом встает, снова садится и, наконец решившись, говорит:
– Я вчера шифровку получил… из нашей резидентуры в США. Хотел тебе сказать вот что…
– Что, товарищ генерал? – поворачивается к нему Олейников.
– Понимаешь, какое дело, Петр Алексеевич… – мнется Кубин. – Дело в том, что твой отец… жив.
Олейников замирает в недоумении.
– Он же погиб в восемнадцатом… – тихо произносит он.
– Разбился на аэроплане…
– Не разбился он тогда, Петруша, – обнимает его за плечи Кубин. – Эмигрировал. Вместе с Сикорским. Сейчас живет и работает в Калифорнии, ведущий авиаинженер…
Радостная улыбка озаряет лицо Олейникова.
– Это, конечно, для тебя весть добрая, – говорит генерал. – И дай бог ему здоровья и долгих лет жизни. Но…
– Что «но»?
– Но ты же понимаешь, я обязан доложить наверх…
Олейников задумывается.
– Значит, мое задание отменяется? – спрашивает он. – Теперь вы мне не доверяете?
– Я лично, Петр, тебе верю.
Но будет назначена дополнительная проверка. А времени у нас нет, американцы на два шага уже впереди.
– Так что делать-то?..
Генерал берет удилище из рук Олейникова, подвешивает к леске тяжелое грузило, довязывает крючок и, насадив наживку, закидывает в воду.
– Я вот что решил, – говорит он. – Полетишь сегодня ночью. А я скажу, что шифровку получил уже после твоего отлета.
– Но тогда могут вас обвинить, что…
– А вот это уже не важно! – перебивает Олейникова Кубин.
– Мне дело важнее…
* * *«Да… давно это было, а как вчера… – думал Олейников, залезая под корневище. – Генерала уж нет, а кедр – вот он, еще цепляется за берег». Покопавшись под корнями, Олейников извлек на белый свет знакомую железную коробку и открыл ее. Среди крючков и блесен лежал прямоугольной формы контейнер, завернутый в промасленную бумагу и запечатанный сургучом. Осторожно обстучав печатку, Олейников вскрыл контейнер – в его руки выпали кассета с фотопленкой и блокнот!
* * *"
"Выйдя на улицу из душных коридоров Лубянки, Зорин понял, что чертовски устал за эти дни.
Все не радовало его, все вокруг казалось серым, и даже обычно мужественный лик стоявшего на постаменте железного Феликса смотрелся как-то уныло, безнадежно. С безразличием глянув на по-весеннему веселое вечернее солнышко, Зорин зашагал по площади и даже не заметил, как со стоящей у «Детского мира» скамейки, отложив газету, поднялся какой-то человек и скользнул за ним в метро.
