Игра стоила свеч; удивительно, как легко и безопасно все получилось — даже не пришлось завозить опий на свой склад.
— Шахбаш, мистер Иннес! — отсалютовал Бахрам. — Отменная работа!
Свободный день выпадал нечасто, и Нил знал, как им распорядиться: рот его наполнялся слюной от одной только мысли о лодке-кухне Аша-диди, куда он уже давно не наведывался.
Эта харчевня была знаковым местом для проезжих индусов, и всякий из бесчисленных сипаев, серангов, ласкаров, менял, конторщиков, секретарей и толмачей считал своим долгом ее посетить, ибо на всем протяжении Жемчужной реки лишь в заведении Аша-диди можно было спокойно насладиться блюдом, твердо зная, что оно не содержит говядины, свинины или мяса тварей, что некогда лаяли, мяукали, ползали и чирикали: тут готовили только из убиенных баранов, кур, уток и рыб.
Кроме того, здесь использовали приятно знакомые ингредиенты — настоящую масалу и узнаваемые масла, рис не был мягким и клейким на заморский манер, а в меню значились бирьяни — рыбный пилав, даал, овощное рагу бхаджи, курица-карри и жареная рыба со специями.
Изредка, и эти дни считались особо удачными, здесь подавали пакору и пури[52], а по предварительному заказу можно было получить и вегетарианское блюдо, причем не какую-нибудь пресную дрянь, как в кантонских монастырях, но нечто сочное и вкусное.
Индусы, приехавшие в Южный Китай, неделями сидели на вареных овощах и рисе, опасаясь ненароком отведать что-нибудь запретное или, хуже того, неведомое, что подорвет отлаженную работу кишечника, и потому были не просто благодарны Аша-диди, но боготворили ее.
У Нила же имелась еще одна причина посещать харчевню: помимо отменной еды он наслаждался возможностью поговорить на бенгали.
Аша-диди свободно владела хиндустани и бенгали, чем повергала в шок заезжих индусов, ибо не было никаких внешних примет, указывающих на ее связь с их родиной. Худощавая и подтянутая, одевалась она просто, как все кантонские лодочницы: синяя блуза, штаны по голень, островерхая шляпа, да порой стеганый жилет, защищающий от зимней стужи.
Вот хозяйка лодки-кухни сидит на табурете, щелкает костяшками счетов, подле нее горит ладанная палочка, отмеряющая время, — все это прекрасно вписывалось в кантонский пейзаж, и потому индусы остолбеневали, услышав приветствие на своем родном хиндустани или бенгали. Подобрав отвисшие челюсти, гости спрашивали, как она это делает, словно узрели фокус иллюзиониста.
