– Только не кричи, а то я рассыплюсь и обернусь гнилой корягой, – попросил я. Сел на корточки. С детьми – как с собаками… простите меня, духи Песталоцци и Макаренко. Нельзя доминировать. Нельзя давить ростом.
Особенно если выбрался среди ночи из-под земли, мокрый, грязный и со зверской решимостью на лице.
– Я не буду кричать. Я не боюсь.
– А почему ты плакал?
Тиль быстро вытер глаза рукавом рубашки. Но ответил спокойно, хоть и чуточку досадливо:
– Сами не знаете? Бывает… что плакать хочется.
– Знаю, Тиль, – согласился я. – Глупый вопрос. Извини… что помешал.
– Ничего. – Мальчишка тоже присел на корточки, но приблизиться не спешил. – А кто вы? По правде?
– Мокрый и голодный бродяга. Шел по улице бродяжка, посинел и весь дрожал. Знаешь?
Нет, он, конечно же, не знал. Нет у геометров замшелых святочных историй. Тиль смотрел на меня, словно пытался отыскать в лице знакомые черты. Только откуда ему знать сгинувшего регрессора Ника Римера…
– Вы Наставник?
– Нет.
Честное слово – нет.
Он кивнул – поверил. Любопытство и опасение боролись в нем с вежливостью. Любопытство победило, как всегда.
– А кто вы?
– Инопланетный разведчик.
Секунду мальчик молчал. И все же эта версия была для него куда ближе, чем злой подземный дух.
– Инопланетный?
– Совершенно верно.
– Регрессор или прогрессор?
– Просто разведчик. Наблюдатель.
– Так не бывает. – Тиль покачал головой. – Это же все знают.
Невмешательство невозможно по этическим принципам, закон Гарады-Рица…
Он вдруг успокоился.
– Вы Наставник. Вы меня проверяете. Я знаю, это урок. Урок этического выбора, как я поступлю…
– И как же ты поступишь?
Тиль, кажется, перестал бояться. Сдвинулся ближе, елозя по земле. Его светлые брючки были уже безвозвратно испачканы, но Тиля это не смутило.
– А тут сложное решение, – азартно сказал он. – Ну… как доказал Гарада… если иная цивилизация исповедует отличную от нашей этику, то она не станет вмешиваться.
Возможен примитивный силовой конфликт из-за раздела сфер влияния или добрососедские отношения. Вмешательство просто никому не нужно. А вот если этика близка, то невмешательство становится неприемлемым… никто ведь не может смотреть, как страдают его братья. Вмешательство делается оправданным. Я правильно говорю?
– Правильно, – согласился я. – Невозможно не вмешаться.
