Джек Ричер, или Дело

Так оно и было; я, снова сгорбившись, отступил назад и уклонился от удара. Пробный обмен фигурами, подобный движению пешек на шахматной доске. Фрейзер странно дышал. В его дыхании чувствовалась какая-то дикая свирепость, но причиной этого не была болезнь горла. Святая Одри здесь не помощница. Дикая свирепость и возбуждение. У него было сердце воина, а для воина нет ничего слаще битвы, в которой он сам участвует. Он питается ими. Он живет ради битвы. А Фрейзер сейчас еще и улыбался какой-то погребальной улыбкой, и глаза его, казалось, не видели ничего, кроме молотка и моего тела.

В воздухе почувствовался острый запах пота, в этом было нечто примитивное, словно логово ночного зверька.

Я сделал обманное движение, выступив на полшага вперед, на что Фрейзер ответил тем, что отступил на полшага назад; середина комнаты освободилась, а это было важно. Для меня. Он хотел снова притиснуть меня к стене, но мне это было совсем не нужно.

По крайней мере пока.

Он взмахнул молотком в третий раз, взмахнул резко, как косой, сделав вид, что намеревается ударить, однако решающий удар не был пока его целью.

Не сейчас. Я смог понять его замысел. По глазам. Я изогнулся назад, и головка молотка просвистела в одном дюйме от моей шинели. Двадцать восемь унций, да еще и на длинной рукоятке. Момент, когда стало ясно, что задуманное не удалось, дал делу иной ход. Его плечи повернулись на девяносто градусов, и талия завертелась, как на шарнире. Фрейзер использовал этот момент для того, чтобы снова приблизиться ко мне. На этот раз его рука вытянулась дальше. Он заставил меня отступить. Мне ничего не оставалось делать, и в конце концов я оказался почти вплотную к стене.

Я смотрел ему в глаза.

Он замахнулся в пятый раз: та же самая высота руки при замахе, тот же самый угол. Замах был такой силы, что прорезь гвоздодера, разрезая воздух, издала противный ноющий звук, который затих, как только молоток застыл в воздухе. Полковник замахнулся в шестой раз: та же самая высота руки, тот же ноющий звук, но на этот раз он вытянул руку дальше.

Я стоял почти вплотную к стене. Отступать больше некуда. Седьмой замах: та же самая высота руки, тот же самый угол, тот же ноющий звук.

И тут я снова посмотрел ему в глаза.

Их бегающий взгляд был устремлен вверх; и вот восьмой замах, нацеленный мне в голову, в правую часть моей головы. Прямо в висок. Я увидел, как сверкнула полированная, шириной в один дюйм, поверхность ударника молотка. Двадцать восемь унций. Почти два фунта.