Вот так просто, потому что один наглый мальчишка так решил, за нас обоих, и напирал, как танк, не оставляя ни единого шанса на сопротивление, сметая на пути все преграды.
Разве могла я перед ним устоять? Перед мальчишкой несносным, в первый день знакомства мне стихи Есенина читавшим, перед мальчишкой, что перед целым классом мне песни пел?
Нет, не мальчишка он, совсем не мальчишка.
Это я просто не сразу в нем мужчину увидела, потому что не хотела видеть, гнала от себя мысли глупые, давила в себе такое неправильное по моему же мнению влечение, повторяла себе бесконечно, что поступаю правильно, что он перегорит, перебесится.
А он не перегорел. И я не перегорела.
Пары мне, на удивление, удается вести спокойно, я просто делаю свою работу, стараясь не думать о событиях сегодняшнего утра.
Первые три проходят почти незаметно, я погружаюсь в любимое дело, не следя за временем.
Последняя — четвертая — у группы Волкова.
Большинству моих студентов, конечно, русская литература нужна также, как собаке пятая нога, но что поделать, программа такая, хоть экономист ты, хоть технарь, министерство эксперименты ставит, молодежь просвещает, а потому приходится им меня терпеть и иногда даже вникать.
Обычно я на отсутствие у них интереса к моему предмету не реагирую, как никак предмет не профильный и я рада буду, если они хотя бы основы усвоят, но вот прямо сейчас, прямо в эту минуту, глядя на то, как Волков мило воркует с девочкой-старостой, тихо посмеиваясь и не сводя взгляда с экрана ее ноутбука, я просто прихожу в плохо контролируемую, тихую ярость.
Нет, пару вести они мне не мешают, но сам факт его повышенного внимания к Никитиной меня отчего-то дико напрягает.
— Никитина, Волков, может, вы покинете аудиторию, раз уж вам настолько неинтересен мой предмет, и придете уже на экзамен?
Я понимаю, что веду себя сейчас, как истеричная дура, правда, понимаю это слишком поздно.
Даже задремавшие на галёрке студенты отрывают головы от парт, и устремляют на меня удивленный взор.
Я никогда, вообще никогда не позволяю себя повышать голос, и в таком тоне говорить себе тоже не позволяю.
Раньше не позволяла.
— Ну так что? Мне долго ждать?
Вот понимаю, чисто по-человечески понимаю, что перегибаю, что веду себя совершенно не логично, но продолжаю — чисто по-женски.
— Извините, Ксения Александровна, мы больше не будем, — произносит Волков, глядя мне в глаза.
Во взгляде ни капли раскаяния. Там вообще ничего нет, кроме бездонной черноты.
