Прежде чем она успевает опомниться, опрокидываю ее на кровать, нависаю сверху, и, черт возьми, просто наслаждаюсь видом своей Александровны. Губы припухшие, порозовевшие щеки, темные волосы, разметавшиеся по подушке. Красивая до умопомрачения, ну как тут сдержаться?"
"Набрасываюсь на ее губы словно одержимый, она больше не отталкивает, осторожно, неуверенно кладет руки на мои плечи, с ума меня сводит своей доверчивостью, податливостью. Целую ее и понимаю, что мне мало, что хочу видеть, как ей хорошо, хочу, блин, слышать ее стоны.
Чтобы забылась, чтобы просто отдалась нашему с ней безумию. Отрываюсь от губ, нависаю над ничего не понимающей Александровной, усмехаюсь и начинаю покрывать поцелуями ее лицо, шею, ключицы, спускаюсь ниже. Я готов покрывать поцелуями каждый миллиметр ее кожи, медленно изводить свою малышку, но не сейчас, не сегодня, ибо слишком велики тараканы в ее голове. Стягиваю маленькие черные трусики, почему-то уверен я, что не в ее они стиле от слова совсем. Ее я в других трусишках представляют, простеньких совершенно, потом проверю свою догадку.
Резко развожу в сторону стройные ножки, именно ножки, она же вся такая маленькая, хрупкая, нежная. Одуреть просто можно. Зависаю на несколько долгих секунд от потрясающего просто вида. И, кажется, даже слюной истекаю. Моя, Ксюша, Александровна моя невероятная, везде красивая. Смотрю на розовую сердцевинку и понимаю, что сдохну, просто сдохну, ну как тут не попробовать.
— Егор, я… не надо, это же… — она приподнимается на локтях, краснеет, словно девственница, губу прикусывает.
В общем-то девственница и есть, практически. Она же не знает ничего, не умеет.
Гондон ее бывший, штопанный.
— Легла обратно, руки на простыню… — грубо, да, зато отрезвляюще, я тут стараюсь вообще-то.
— Я…
— Кайфуй, Ксюш, в этом нет ничего плохого, — подмигиваю, и предупреждая ее дальнейшее сопротивление, касаюсь языком розовой плоти.
Вообще ни разу ничего подобного не делал, не тянуло, а с ней хочется. С ней вообще всего хочется. Много. Долго. Чтобы нахрен голос срывала.
Понятия не имею как надо, но ее реакция дает понять, что делаю все правильно. Раздвигаю губки, и ныряю в нее, в свою девочку, дурея от запаха ее фруктового, сладкого.
То ли я умом тронулся окончательно, о ли она реально вся такая фруктовая у меня. В очередной раз на нее зверем набрасываюсь, не умею, не знаю как, просто делаю, на инстинктах. Лижу ее, крепко удерживая норовящие сдвинуться ножки, и дурею, рассудок теряю от вкуса ее. Хочу. Хочу. Хочу.
