Эпидемия

Он подскочил к микрофону, установленному в боксе:

— Оставь бланки на столике в тамбуре и сейчас же выходи! Не вздумай заходить сюда!

— Как скажете, — с удивлением сказала Алена и сделала, как велел заведующий.

Островский дождался, когда она снова оказалась в коридоре, затем быстро вышел, схватил бланки анализов и вернулся в бокс.

— Ну, и что там? — спросил мужчина. Черные волосы намокли от пота и облепили его бледное лицо. — Вы все еще хотите найти увеличение количества эритроцитов и незначительный лейкоцитоз?

— Признаться, да.

Но здесь — все наоборот. Лейкопения, эозинопения и нейтропения. Все как при гриппе.

— Да это и есть грипп, — усмехнулся умирающий. — А-Эр-Си-66, собственной персоной. Неужели вы до сих пор мне не верите?

— Увы, приходится верить. И что я теперь должен делать? Вы многих успели заразить?

— Не думаю. Катаральные симптомы до сегодняшнего утра были выражены не очень четко… Я не так уж и много чихал…

— А сегодня… — начал Островский.

— Вы уже инфицированы. Но вирус пока в неактивной форме.

Вы инфицированы, но еще не больны. И не заболеете, если…

Черноволосый закашлялся, извергая алую пенящуюся мокроту.

Как ему не хватало сейчас доброго совета!

Островский вышел в тамбур, достал из кармана мобильный телефон и набрал домашний номер Гарина.

— Андрей Дмитриевич! Голубчик! Господи, как же я рад вас слышать! Скажите честно, с вами все в порядке?

— Более или менее, — ответил Гарин. — Спасибо за беспокойство.

— Ой, ну слава Богу! Простите старика, что не позвонил раньше.

Не поверите — ни минуты свободной не было! Вы помните Ремизова? Который с лихорадкой неустановленной природы?

— Ой, — Островский вздохнул. — Это не телефонный разговор. Я даже боюсь об этом говорить. Знаете, как раньше? Гонцов, приносящих дурные вести, сажали на кол. Вот и я — ощущаю некоторый дискомфорт в одном месте. С самого утра.

— Что случилось, Владимир Николаевич?

— Андрей Дмитриевич, — Островский замялся. — Не знаю, как и сказать. Не хочу накликать беду, но мне кажется… — он замолчал.

В трубке воцарилось молчание, и Островский поспешно добавил:

— Андрей Дмитриевич, знаю, что я очень некстати, но все же… Хватайте такси и приезжайте!

— Еду, — ответил Гарин.

Островский сбросил вызов и вернулся в бокс. Первое, что он увидел — это расширенные от ужаса глаза Ремизова. Теперь слезы были не розовыми — красными.

— Зачем?! — прохрипел он. — Зачем вы… — и потерял сознание.

— Алена! — крикнул Островский в интерком.