Эра негодяев

Но, в свою очередь, известили уважаемых панов, что они не какие-нибудь, а они очень даже порядочные и целомудренные особы. И если паны путешественники думают, что они какие-то шалавы. … Нет-нет, замахали в ответ паны путешественники, они ничего такого даже и не думали думать! Просто если бы прелестные паненки снизошли к их одиночеству, проявили лучшие качества польского народа, в числе коих, как известно, на первом месте гостеприимство…

В общем, паненки выламывались ровно столько, сколько, по их мнению, нужно было, чтобы набить себе цену до минимального уровня, позволявшего им не считать себя легкомысленными особами — и, достигнув его, в сопровождении панов путешественников убыли в гостиницу 'Заязд старопольский', предварительно затарившись лёгкими и благородными алкогольными напитками (роль коих успешно сыграла водка 'Выборова' в количестве достаточном, то есть — шесть бутылок).

Надо сказать, что вечер удался. Под занавес мероприятия Игорь рассказывал Люцыне и Басе неприличные анекдоты, а те хохотали впокат, причем то, что анекдоты рассказывались по-русски, а обе паненки забыли этот язык еще в школе — не имело ровным счетом никакого значения.

Гостиничный ресторан в третьем часу ночи получил заказ на утку с яблоками (Люцына уверяла, что закусывать 'выборову' надо непременно уткой, и чтобы обязательно с яблоками), а ближе к утру — на шампанское. Которое, впрочем, никто уже пить не стал, по весьма прозаической причине — пить было некому. Официант, доставивший сей напиток в президентский люкс, застал там лишь бесчувственные тела и, оставив бутылку, тихо удалился в коридор, справедливо полагая, что она гостям утром еще ох как пригодится.

Утро стрелецкой казни. Это была первая фраза, которая пришла в голову Одиссею, когда он смог оторвать от подушки свою голову и обозреть поле недавнего разгула. Которое можно было бы по справедливости назвать полем битвы.

Рядом с ним мирно похрапывала Люцына, задрапированная в покрывало. На кресле, в одних носках, неудобно выгнув голову, спал директор фирмы 'Авитекс', ночной златоуст и Цицерон.

На диванчике, свернувшись в позу эмбриона, спала обнаженная Бася, являя миру рубенсовские идеалы женских форм, время от времени подрагивая от холода. На столе, на ковре, в углу спальни и на телевизоре (который, хвала его многоумным японским создателям, выключился под утро сам, и теперь недовольно мигал красным огоньком) — всюду были пустые бутылки, остатки закуски; блюдо с варварски порубленной уткой сиротливо стояло на подоконнике.