И то, и другое, как тогда им казалось, было безнадежно бесполезно в новой, неведомой им, жизни. Они нервничали, стараясь скрыть свой страх перед неведомым будущим за излишне громкими разговорами, преувеличенно жизнерадостным смехом, чуть истеричной манерой общения со своими советскими (советскими? Те, кто оставался на перроне, так же, как и их немецкие товарищи, весьма и весьма смутно в те дни могли самоидентифицировать себя) сокурсниками.
И рядом с ним тогда стояла его Герда…
В тот день в небольшой группке выпускников на перроне минского вокзала они последний раз были вместе.
В последний раз… Они стояли у вагона, не решаясь произнести главные слова — он и его Герда, не по-немецки смешливая блондинка с серо-стальными, так резко контрастировавшими с ее улыбкой, глазами. Она молчала — и он тоже не знал, что сказать ей на прощание. Вернее, знал — но мучительно не готов был это произнести. 'Останься'? Предложить любимой девушке — хрупкому, нежному созданию — остаться там, где, по его тогдашнему разумению, и здоровым мужчинам жить было крайне трудно? Предложить ей разделить кров — которого у него не было, и кусок хлеба — который ещё неизвестно, как нужно будет заработать? Остаться в стране, только что нарисованной на карте — с таким туманным будущим, что самые ясновидящие астрологи терялись в попытках предсказать ей грядущее? Остаться рядом с ним в том бардаке, что царил на просторах родного Отечества? Без настоящего образования (ну кто даже сейчас всерьез воспримет 'профессию' философа или историка, не говоря о переломном девяносто втором?), без средств к существованию, без будущего? Кому в этом новом мире нужны были их дипломы о философском образовании? Разве что мышам — и то, если этим грызунам твердые корочки образовательных документов придутся по вкусу.
Июнь девяносто второго… Что и говорить, смутное время, время крушения старого мира и зарождения мира нового; какая может быть любовь в реконструкционный период? — как писали Ильф и Петров, кажется.
А оказывается, была… Да что врать самому себе? Он и тогда знал об этом так же хорошо, как и сейчас — и незачем Герде было терзаться, мучительно подбирая ничего не значащие слова, чтобы вдруг, случайно, в запале — не произнести всего лишь три нужных…
Всё равно — во всём, что тогда случилось, виноват он и только он.
