Эрагон

– Мы должны его похоронить, – сказал он Муртагу, запинаясь на каждом слове.

– Но нас могут заметить, – предупредил Муртаг.

Муртаг некоторое время колебался, потом поднял Брома с земли, прихватил его меч и понес к выходу из пещеры. Сапфира последовала за ним.

– На вершину, – хриплым голосом велел Эрагон.

– Но у нас не хватит ни сил, ни времени, чтобы вырубить могилу в этом песчанике.

Эрагон с трудом поднялся на вершину холма: сломанные ребра жгло огнем. Муртаг осторожно опустил Брома на выступающий из земли камень.

Эрагон вытер слезы и все свое внимание сосредоточил на этом камне. Взмахнув рукой, он повелительно произнес: «Муа стенр!» И камень сперва пошел трещинами, а потом начал расплываться, точно стал вдруг текучим, как вода, и в нем образовалось углубление, размерами соответствующее человеческому телу, вокруг которого Эрагон возвел небольшую стену высотой примерно по пояс.

Они опустили Брома в могилу вместе с его посохом и мечом. Затем, чуть отступив, Эрагон с помощью магии сдвинул края камня, и тот скрыл под собой лицо Брома.

В последнем усилии Эрагон велел камню превратиться в некое подобие часовни или шпиля и рунами начертал на этом надгробии:

И, уронив голову на могилу, Эрагон наконец-то выплакался всласть. До позднего вечера он оставался на вершине холма, и Муртаг его не тревожил.

В ту ночь ему снова приснилась женщина, заключенная в темницу.

Он был уверен, что с ней происходит нечто ужасное. Она, похоже, была больна – дышала с трудом, неровно и вся дрожала, то ли от холода, то ли от боли.

В полумраке темницы он достаточно хорошо видел только ее нежную руку, свисавшую с края лежанки. Но с кончиков пальцев у нее капала какая-то темная жидкость, и Эрагон совершенно точно понял, что это кровь.

Когда Эрагон проснулся, глаза у него опухли, а все тело ломило от усталости. В пещере были только лошади. Носилки исчезли. Эрагон вышел из пещеры и присел на камень. «Значит, та ведьма из Тирма, Анжела, была права, предсказывая мне в скором будущем встречу со смертью», – думал он, тупо уставившись в землю.

В небе сияло солнце цвета золотистого топаза, и, несмотря на раннее утро, уже начинало припекать.

Эрагон даже не замечал, как по лицу его текут слезы, оставляя на щеках соленые шершавые дорожки. Он всем телом впитывал живительное тепло, стараясь заставить себя не думать о случившемся и что-то машинально царапая ногтем на мягком песчанике.