Они сворачивались от жара, с шипением загорались. Она терпеливо жгла простыню за простыней, пока наконец не добралась до того, что внутри, ужасного, кровавого месива, погибшего ребеночка Анны.
— Подкинь дров, — скомандовала она.
— Нужно его похоронить, — в ужасе застыла я.
— Подкинь дров, — прикрикнула матушка. — Нам долго не выжить, если кто узнает, что она не доносила ребенка.
Я взглянула ей прямо в лицо — нет, ее решимости не побороть. Подкинула в огонь ароматных сосновых шишек, а когда они разгорелись поярче, мы положили маленький преступный сверточек прямо в середину, а сами присели рядом на корточки, как две старые ведьмы, глядя на улетающие в трубу словно ужасное заклятье остатки того, что было в утробе Анны.
Простыни сожжены, кровавое месиво с шипением испарилось. Матушка подбросила в огонь свежих шишек, добавила ароматических трав — очистить воздух от зловония. Только после этого повернулась к дочери.
Анна уже пришла в себя, приподнялась, опираясь на локоть, следила за нами безжизненным взором.
— Анна, — позвала матушка.
Повернуть голову сестре стоило огромного усилия.
— Дитя мертво, — безо всяких обиняков объявила мать. — Его больше нет. А тебе следует отдохнуть и хорошенько выспаться. Я думаю, через денек ты поправишься. Ты меня слышишь? Если кто будет спрашивать про беременность, скажи, что ошиблась в расчетах, не было никакого ребеночка. Не было ребеночка, и все тут. Но скоро, конечно, будет.
Анна смотрела на мать безо всякого выражения. Мне вдруг показалось, что зелье, боли и эта ужасающая жара лишили ее рассудка, теперь она навеки такая — глядит не видя, слушает не слыша.
— И королю тоже, — продолжала матушка, в голосе лед. — Скажи ему, ошиблась в расчетах и вовсе не была в положении. Это невинная ошибка, а вот выкидыш — доказательство страшного греха.
Лицо Анны даже не дрогнуло, она ничего не возразила, не сказала, что ни в чем не виновна. Я подумала, вдруг она оглохла, позвала ласково:
— Анна.
Она повернулась ко мне, увидела мои испуганные глаза, перемазанные щеки.
Тут и в ее лице появилась какая-то жизнь, она вдруг поняла — случилось что-то ужасное. Спросила меня грубо:
— А ты-то чего так расстраиваешься? Не у тебя беда.
— Я скажу дядюшке. — Матушка помедлила у порога, посмотрела на меня. — Чем она занималась, когда это началось? — Голос такой ровный, будто спрашивает, когда разбилась чашка или тарелка. — Что она такого сделала, чтобы ребенка потерять? Скажи мне.
