Безучастное золотое лицо повернулось в сторону Георга, но сама Анна не проронила ни слова.
Повитуха сварила питье на разожженном в камине огне, Анна выпила полную кружку. Георг поддерживал ее за плечи, пока она пила. Повитуха прикрыла ее тело простыней, и казалось, ужасная маска торжествует победу. Женщина пошла к двери, Георг осторожно уложил Анну, вышел за знахаркой, сказал с истинной страстью в голосе:
— Мы ее не можем потерять, мы этого не вынесем.
— Тогда молитесь, — прозвучал короткий ответ. — Все в руках Божьих.
Георг пробормотал что-то нечленораздельное и вернулся в комнату. Я вывела женщину из покоев, а Уильям отправился провожать ее до дворцовых ворот. Я тоже вошла в спаленку, мы с братом сидели у постели Анны, пока та спала и стонала во сне."
"Пришлось отнести ее обратно в парадную спальню и сказать всем, что она неважно себя чувствует. Георг играл в карты с придворными, будто ему все нипочем, дамы флиртовали, забавлялись картами, бросали кости — все как обычно. Я сидела рядом с Анной, послала кого-то к королю сказать от ее имени, что ей нездоровиться и она до ужина не выйдет.
Матушка, встревоженная напускной безмятежностью сына и моим отсутствием, вошла в спальню. Бросила один взгляд на лежащую в забытье Анну и кровь на простынях, побледнела.
— Мы стараемся сделать все, что можно, — прошептала я.
— Кому-нибудь уже известно?
— Никому, даже король не знает.
— Хорошо, — кивнула она.
Проходил час за часом, Анна покрылась холодным потом. Я стала сомневаться в зелье, сваренном знахаркой.
Положила ладонь сестре на лоб, теперь ужасно горячий. Взглянула на матушку:
— Она огнем горит.
Та только плечами пожала.
Повернулась обратно к Анне, голова сестры съехала с подушки. Вдруг без всякого предупреждения она поднялась в постели, изогнулась, страшно застонала. Матушка откинула покрывало, мы увидели — внезапно хлынула кровь, а с ней какая-то темная масса. Анна откинулась на подушки, закричала, душу рвущий жалобный стон, веки дрогнули, она застыла.
Я снова коснулась ее лба, приложила ухо к груди.
Сердце бьется ровно и сильно, но глаза закрыты. Мать, с каменным лицом, собрала в кучу окровавленные простыни, свернула вместе. Посмотрела на еле горящий камин.
— Разожги огонь, — бросила мне.
— Она и так вся горит, — возразила я.
— Не важно. Нужно тут убрать, пока никто ничего не прознал.
Я ткнула кочергой в камин, поворошила еще горячие угли. Матушка присела перед камином, принялась рвать грязные простыни, кидать их в пламя.
