Я подумала о том, как сестра соблазняла короля, разбив сердце его верной жены, о тех троих, что были отравлены, об уничтоженном кардинале Уолси.
— Ничего особенного.
Матушка кивнула. Вышла из комнаты, даже не коснувшись дочери, слова ей на прощание не сказав. Анна взглянула на меня лишенным жизни взором, будто на ней опять золотая птичья маска. Я встала на колени в изголовье кровати, протянула к ней руки. Глаза по-прежнему неживые, но тяжелая, горячая голова медленно повернулась ко мне, опустилась на мое плечо.
Всю ночь и весь следующий день ей было ужасно плохо. Король к ней не заходил, мы ему сказали — у нее простуда. Другое дело дядюшка. Вошел, остановился на пороге, словно перед ним всего лишь одна из сестер Болейн. Взор мечет молнии, можно подумать, она в чем-то провинилась.
— Твоя мать мне все сказала. Как ты допустила?
— Откуда я знаю? — Анна повернула голову."
"— Ты не вопрошала ворожей о дне зачатья? Никаких вредных зелий или настоев из трав, заклинаний духов, колдовских чар?
— Я до такого не касаюсь.
— Анна покачала головой. — Хоть кого спросите. Спросите моего духовника, спросите Томаса Кранмера. Я не меньше вас забочусь о своей душе.
— Я больше забочусь о своей шее, — угрюмо бросил он. — Клянешься? Может, и мне в какой день придется за тебя поклясться.
— Клянусь, — прозвучал безжизненный ответ.
— Тогда вставай поскорее, постарайся зачать другого, и пусть это будет сын.
Она взглянула на него с такой ненавистью, что дядюшка даже отшатнулся.
— Благодарю за совет. Сдается мне, я и раньше его слышала.
Зачни поскорей, доноси полный срок и роди мальчика. Благодарю вас, дядюшка. Да, мне это известно.
Она отвернулась, уставилась на богато расшитый полог кровати. Он постоял еще минуту, глянул на меня, усмехнулся одной из своих кривоватых улыбочек и вышел. Я закрыла дверь, и мы с Анной остались вдвоем.
Ее глаза полны слез. Еле слышный шепот:
— А что, если у короля не может быть законного сына? С ней ведь не получилось. А если и у меня не выйдет, виновата буду я одна.
Что тогда со мной будет?
Лето 1534
В начале июля пришла утренняя дурнота, до грудей не дотронуться. В жаркий полдень в затененной комнате Уильям поцеловал меня в живот, провел по нему ладонью, сказал тихонько:
— Ну и что ты думаешь, любовь моя?
— О чем?
— Об этом маленьком кругленьком животике.
Я отвернулась, скрывая довольную улыбку.
— Я и не заметила.
— Ну а я заметил. Теперь скажи мне, сколько времени уже знаешь.
— Два месяца, — призналась я.
