Если бы меня спросили снова

Но он уже сам залез в ящик кухонного стола и что-то искал там среди пробок, старых тупых ножей и пластиковых крышек.

— Риша сказала, мы будем делать бомбочки для ванны, — наконец нашёл Андрей, что искал. — Я возьму? — показал силиконовые формочки для льда.

— Конечно, мой зайчик, — кивнула Ирка. И улыбнулась. Риша! Ирку-младшую он звал Риша. То есть отец назвал её Ириша, но Андрей услышал Риша, так и запомнил. Так и прижилось. — Ох уж эта Риша, — покачала она головой, когда Андрей убежал.

— Жаль, что ты не едешь, — допил свой чай Вадим.

Ирка не ожидала, что он резко встанет, когда сама начала подниматься.

Что они нелепо столкнутся у обеденного стола.

Но она на него налетела, он её подхватил.

И пользуясь тем, что остались одни, не отпустил.

— Это необязательно, — сказал Вадим. — Убеждать всех, что ты его любишь.

— Так бы ты держал меня восемь лет назад, — упёрлась она подбородком в его плечо и оставила его замечание без ответа. — Прости, я вчера наговорила лишнего. Ты ни в чём не виноват, Вадим, — погладила она его по спине.

— Все мы вчера были не в себе. Но клянусь, я бы хотел, чтобы он был жив.

— Мы бы все этого хотели, — выскользнула из его рук Ирка.

Чёрт бы тебя побрал, Вадим! Она так долго и так отчаянно себя убеждала, что в её жизни был только один мужчина — Пётр Северов. Один. Всегда. Просто она упустила момент, когда совершенно безрассудно влюбилась в собственного мужа, потому что всегда его любила. Просто любовь к Вадиму однажды стала не больше, чем автоматическим чувством.

Так долго и отчаянно, что убедила.

Её номером один всегда был Петька — и точка. И нечего тут обсуждать.

Да, иногда она сбивалась с пути, тщетно пытаясь вырваться из замкнутого круга, по которому бегала, как цирковая лошадь. Иногда бросалась из огня да в полымя, как вчера, когда хотела переспать с отцом Вадима. Махала юбкой, как Эсмеральда, которую любили и священник, и горбун, и красавец.

Но потом Вадим наклонялся к её лицу, касаясь дыханием, или нечаянно прижимал к себе, как сейчас, и всё теряло смысл. Тускнело, меркло, казалось ненастоящим. Хотелось обо всём забыть и остаться. В его руках. Навсегда.

Хуже всего, что он чувствовал то же самое. Только был честнее. Не метался. Не сомневался. Не врал ни другим, ни самому себе.

«Мне жаль», — сказал он ей и семь лет спустя, что на их тайном языке значило «люблю тебя».