— Но поставила условие...
— Любое, — выпалил Фарамунд. — Любое!.. А какое?
— Твои разбойники в бурге.
— Понятно. Повесить?
— Зачем же... Каждый хорош на своем месте. Просто надо их заменить ее людьми. Ну, которых она знает, которые не надерзят... Ты ж пойми, каково ей пользоваться милостью разбойника... пусть и бывшего!
Он говорил рассудительно, надолго замолкая, когда припадал к кувшину, и Фарамунд готов был шарахнуть кулаком по донышку, Понятно, им хочется, чтобы и его духом там не пахло. Не было напоминаний, что они пользуются даром от того, кого считали простолюдином, а затем — разбойником.
— Все сделаю, — сказал он торопливо. — Все!
— Все надо так, — рассуждал Тревор, — дабы не было урону чести... Понятно, жизнь с нашей честью не считается, иной раз такое делать заставляет... но другой раз лучше помереть, чем переступить через закон, данный богами, верно?
Фарамунд сказал умоляюще:
— Ты же умный, ты же знаешь Лютецию! Давай сделаем так, чтобы ни пылинкой ее не задеть! Я лучше умру, лучше всю кровь отдам по капле, чем даже в мыслях своих дерзновенных хоть малейший урон ей нанесу!
Тревор снова надолго припал к кувшину, две тонкие струйки побежали по широкому подбородку — воздаяние богам, отлепился с явной неохотой, но надо же и дыхание перевести, бухнул, как припечатал:
— Добро! Заручившись твоим согласием, я сегодня же выезжаю обратно.
Хотелось бы погостить, поглядеть, что ты заграбастал... умелый из тебя воин, как погляжу, но хочу свою дорогую племянницу в безопасности устроить!
Фарамунд оглянулся, гаркнул одному из слуг:
— Эй, как тебя?.
. Беги вниз, пусть выберут двух лучших коней. Одного под седлом, другого — заводным.
Тревор выглядел польщенным, но для приличия пробурчал:
— У меня конь вообще-то добрый. Только покормить да чистой воды с ведерко...
— Может быть, — спросил Фарамунд с беспокойством, — дать в провожатые с десяток воинов?
Тревор оскорбился:
— Я похож на слепца с палочкой?
— Времена неспокойные...
— Где прошли твои люди, — сказал Тревор, — там надолго успокаивается.
Фарамунд не понял, похвала или оскорбление, но в мыслях только Лютеция, как наяву видел ее точеный профиль, чистое одухотворенное лицо.
— Когда вернешься?
Тревор задумался, подвигал морщинами на лбу."
"— Как только, — сказал он, — так сразу. Мы с Редьярдом поскачем споро, только бы во владениях ее отца отыскались свободные люди... Нет, лучших он не отдаст, придется набирать из деревень. Тут уж ничего не скажет, скривится, но отпустит.
