Но оборванные чужаки только шарили в брошенных домах, уносили все, что могли унести, но ничего не жгли, не ломали, трупы животных в колодцы не бросали.
На юг двигалось одно из племен готов. Все с гордостью называли себя родней самого конунга Алариха, который уже захватил богатые плодородные земли на юге империи, теперь торгуется с самим Римом, то становясь ему на службу, то выпрашивая больше денег, земель, уступок в правах.
Взбешенный Фарамунд то бросался на стены, едва не грыз, то впадал в черное оцепенение: всадники Унгардлика как в воду канули.
..
Однажды за воротами бурга послышался хриплый рев рога. Фарамунд не обратил внимания, страж высунулся из окна, покричал, его не слышали. Исчез, слышно было топот и веселый голос. Фарамунд сидел на лавке мрачный, водил по лезвию меча оселком. Вождю вроде бы можно и не острить меч самому, но мерное вжиканье камня по железу странно гармонировало с его отчаянием и злостью.
Со двора донесся вопль:
— Фарамунд!.. Хозяин!..
Фарамунд продолжал водить камнем по лезвию, только прижимал сильнее.
Меч блестел, уже острее бритвы, кромка теперь только стачивается, но все равно он не мог заставить себя подняться.
Дверь распахнулась, воин ворвался возбужденный, запыхавшийся, Фарамунд его не узнал, кто-то из новых:
— К нам гости!
— Займись, — отмахнулся Фарамунд.
— Там два десятка всадников! Во главе два блистающих воина, на которых смотреть страшно. Те самых, которых раньше видели с Лютецией.
Стены заметались перед Фарамундом. Он не успел опомниться, как уже одетый, на бегу застегивая пояс с мечом, выскочил во двор.
Ворота отворились, всадники ехали по два в ряд, строй не ломали, все вооруженные одинаково, все в железных шлемах, кожаных доспехах, на которых железных полос столько, что не видно самой кожи.
Первыми ехали Тревор и Редьярд. Из людской выскочила Клотильда, бросилась к Тревору, хватала за сапог, что-то лепетала. После похищения Лютеции служанка не находила себе места, кляла себя за то, что послушалась госпожу и уехала подготавливать им комнаты.
Будь она с госпожой, она бы там голыми руками разорвала бы негодяя, посмевшего прикоснуться к ее госпоже...
Лица Тревора и Редьярда были темнее тучи. Редьярд рассерженно крикнул еще с седла:
— Где Лютеция?
Злые слова застыли на языке Фарамунда. Тревор слез с коня, как обломок скалы сползает с горы, медленно повернулся к Фарамунду. Лицо было почти черное, под глазами висели темные мешки. Лицо сразу постарело, глубокие морщины избороздили щеки и лоб.
