Ни один не пал на колени, не молил о пощаде. То ли римская стойкость, то ли полное равнодушие к жизни, но озверелый Фарамунд рубил и крушил, уже не понимая, с людьми ли сражается, или же неведомая сила оживила лесные пни, нечувствительные к боли.
Солнце выглянуло неожиданно. Мечи и шлемы заблестели ярко, слепя глаза. Фарамунд заорал:
— Сами боги подают знак!.. Не давай уйти!
— Руби! — пронесся клич. — Руби всех!.. Чтоб ни один не ушел!
Когда последние легионеры пали, защитники телег почти не сопротивлялись.
Напрасно Фарамунд, спохватившись, кричал, чтобы брали в плен. Рассвирепевшие франки, на глазах которых гибли друзья, перебили всех, а потом еще бегали с окровавленными ножами, перехватывали горло каждому, кого считали только раненым. А самых сильных и доблестных легионеров, вокруг которых трупов их товарищей было больше всего, разрезали на части, а окровавленные куски разбросали по кустам на поживу лесному зверю.
Глава 17
Фарамунд с тремя воинами погнался за убегающими, вдруг да там кто-то из тех, кто знает о Лютеции.
Их легкие кони настигли без труда, сперва порубили пеших, затем настигли франков-федератов, убегающих на тяжелых римских конях. Эти убегали так же молча, как молча дрались и умирали легионеры, пригибались к конским шеям, прятали лица в развевающихся лицах.
Фарамунд рассекал мечом спины, затылки, несся дальше, и лишь когда под ударом упал последний, со злым недоумением огляделся по сторонам. Конь пробежал немного, волоча упавшего, остановился.
Брюхо было в мыле, с удил капала пена. Никто не ушел, а кто успел скакнуть в кусты, и пытается уйти пешком через заросли, того изловят лесные молодцы. Здесь же ни одного из тех, кто поднимался выше казармы, да и то не легионерской, а вспомогательных отрядов....
Возвращались все еще злые, не насытившие сердца местью. Между деревьями трупы лежали уже голые, многие изрубленные в припадках ярости уже после смерти. Над телами роились крупные зеленые мухи. Двое волков, рыча, выдергивали кишки из распоротого или прогрызенного живота.
Фарамунд вскричал в гневе:
— Так неужто ни одного не взяли?
— Ни одного, — ответил Громыхало с сожалением.
— Эх, — сказал Фарамунд со злостью, — я же говорил!
— Не утерпели, — сказал Громыхало, — а жаль... Я бы хотел хоть парочку повесить сам... На дереве хорошо вешать! Так, чтобы стоял на пальчиках. Ветка пружинит, тянет вверх, глаза выпучены, морды красные, пена изо рта...
