Он топтал ее лицо, пока череп не затрещал, тогда вышел из этой кровавой каши, где торчали острые обломки костей, пошел по головам, раздавливая непрочные черепа, пробивая тяжелыми подкованными подошвами носы, выдавливая глаза...
Во дворе стоял страшный крик, он сам почти ничего не видел, слезы катились градом, всхлипывал, ненависть раскачивала из стороны в сторону. Потом крик истончился, а когда он с силом ударил в голову молодой женщины, тонкий голос оборвался.
Над двором стояла жуткая тишина. Все застыли, Он видел только смутные фигуры, почти неотличимые от столбов коновязи и выступающих из стен глыб.
Под ногами чавкало, хлюпало. Сапоги стали красными. На руках и даже на лице он чувствовал повисшие капли чужой крови.
Однако ярость все еще клокотала, душила. Хрипло, не узнавая собственного голоса, он велел:
— Всех, кого захватили... повесить на стенах!
Фигуры зашевелились, начали исчезать. Ему показалось, что они мерцают, как крылья поденок на солнце.
Лютеция наконец забылась неспокойным сном.
Фарамунд под страхом меча запретил любой шум на расстоянии полета стрелы, а сам, сгорбившись, сидел у дверей. Его глаза не отрывались от ее бледного лица.
— Спи, — шептали его губы. — Спи, светлый ангел... Сон лечит!.. Теперь все муки кончились. Теперь все будет хорошо. Отныне я не позволю не то, что листку дерева на тебя упасть, не позволю косой взгляд в твою сторону бросить!.. Ты будешь жить за крепкими стенами самого надежного бурга, тебя будут стеречь сотни верных воинов.
А сам бург я обнесу высокой стеной из камня... А чтобы даже к бургу никто не подступил, не потревожил твой светлый сон звуками боевых труб, я расширю мечом владения до самых южных морей!.. Ты будешь в сердце самых спокойных и счастливых земель... ты будешь этим сердцем!
Клотильда смотрела на него печально. В круглых добрых глазах служанки стояли слезы. Нос покраснел и распух, он слышал, как она тихо всхлипывает, и готов был придушить ее; вдруг да нарушит легкий, как пар, сон молодой госпожи.
"
"Она сделала ему знак выйти, сама выскользнула следом. В ярком свете он видел, как подурнело ее лицо, явно сидит без сна, глаза красные и воспаленные.
— Надо везти, — сказала она тихо.
— Не опасна такая тряска? — вырвалось у него. — Я тогда понесу ее на руках!..
— Здесь нельзя оставаться, — сказала она убежденно.
— Здесь болота, — согласился он со стоном. — Гниль, смрад!.. Ей ли такое...
— Да, наш бург стоит на холме! И речка там чистая...
