Фараон Эхнатон

Пусть, пусть он думает что угодно…»

Сеннефер приоткрыл глаза, осушил жесткими кулаками слезы смеха. Купец почтительно дождался того мгновения, когда парасхит поуспокоится и сочтет возможным продолжать разговор.

— Не обижайся на меня, уважаемый господин, — сказал наконец Сеннефер. — Я смеялся не над тобой. Я вдруг подумал о том, что враги Кеми в чем-то уподобляются тебе. Они думают: вот богатырь, призванный править миром…

— Вот государство, непобедимое в веках…

— Вот правитель Кеми, власть предержащий в руках прочней, чем Хуфу.

— А я говорю… — Старик возвысил голос. — А я говорю: неправда все это! Повторяю еще раз: железо ржавеет! А мы закованы в железо. Но я вижу конец. А ты?

— Я — пришелец из далекой страны. Я почтительно внимаю твоим словам.

— Так слушай: железо или заржавеет — и нити оборвутся сами собой, или смерть унесет правителя — и нити все равно исчезнут.

— Унесет смерть? — спросил купец.

— Этого никто не может сказать.

— И это будет избавлением?

«…Злоба застилает глаза и ум старика.

Он слишком обездолен фараоном для того, чтобы видеть окружающее таким, как оно есть…»

Старик потряс в воздухе кулаком:

— Попомни мои слова, уважаемый господин: железо обманчиво. Оно недолговечно.

Купец поднял глаза кверху, и взгляд его упал на синий четырехугольник, высота которого равна ширине. Он был очень синий, почти черный, но что-то светилось в глубине его краски. Казалось, какой-то неведомый, но весьма способный к своему ремеслу живописец повесил на стенку свою работу.

Однако что изображено на картине, которая висит под потолком?

«…О боги, ведь это же окно! Маленькое окно в маленькой хижине парасхита. А синий цвет — это цвет неба, по которому волшебной кистью прошелся вечер…»

— Я засиделся, — сказал купец.

— Я тебя ничем не могу угостить, — с грустью проговорил старик.

— А разве беседа твоя не была угощением? Что сравнится с нею? Жареная курица? Она дешево стоит в лавке Усерхета.

Дичь на вертеле? И она не дороже. Пирожное? Однако от них слишком сладко становится во рту. Нет, Сеннефер, лучшего угощения, чем беседа, и невозможно придумать!

— Что же, наверное, так следует говорить гостю, который не уносит от тебя ничего в желудке своем.

Засим воспоследствовал взаимный обмен любезностями, после чего купец собрался обратно в город. Старик сказал себе: «Неспроста явился он в мою хижину.