Фараон Эхнатон

Но непременно извращенной…»

Он смотрел в потолок. По-прежнему грустный. Машинально перебирал ее пальцы. Сорру чувствовала, что он где-то в другом месте. Не могла не чувствовать, ибо научилась наблюдать за мужчинами и по незначительным изменениям выражения лица определять настроения. Научилась этому против своей воли, как учится молодая львица добывать пищу, развивая в себе нюх и величайшую чуткость ко всякого рода шорохам ипискам.

Она не выдержала и спросила его:

— Ты, кажется, недоволен, что я пришла сюда… Может, нездоров?

— Да.

Но это — особая болезнь.

— Как объяснить тебе, Сорру? Особое состояние души, когда вроде бы ничего и не болит, но все тело ноет.

— От этого есть хорошее средство, Тихотеп.

— Нет, Сорру, оно не поможет.

Он прикрыл глаза, не переставая перебирать ее пальцы. Потом сжал их немного… Чуть сильнее. Еще сильнее.

— Не больно, — сказала Сорру. Ваятель тотчас выпустил руку.

— Я же сказала — не больно.

Сорру прижалась к нему. Приподнялась — и прильнула губами к его губам.

Они казались холодными, чуть одеревеневшими. Ей однажды сказал ливийский купец: «Сорру, твои поцелуи могут и мертвого оживить». Это хорошо запомнила Сорру. Много еще лестного говорили ей самые разные мужчины — молодые и пожилые, юнцы и старики… Но на сей раз искусство ее оказалось бессильным.

Сорру не спускала глаз с Тихотепа. Его взгляд, всегда такой бездонный, нынче вдруг обмелел, поблек его густой цвет. Она была раздосадована: неужели вот так кончается любовь?

Он обнял ее, прижал уста к ее уху и зашептал:

— Не сердись, Сорру.

Это настроение такое…

Тихотеп привстал. Усадил ее рядом с собою, обхватил ее за талию.

— Виноват, может быть, сам бог.

— Да, Сорру. А больше виновных и не вижу. Это он располагает и добром и злом. Он творит милость и отвращает одних от других.

— Тебе не нравилась моя задумчивость. Теперь мы поменялись ролями. Я стала легкомысленной от любви. А ты грустишь…

Молодой ваятель покачал головой:

— Каждый, кто любит Кеми и предан его величеству, не может не грустить.

 — Судя по ее недоуменному взгляду, Тихотеп понял, что требуется некое более подробное пояснение, на которое у него не было ни сил, ни желания. Поэтому проговорил вполголоса и скороговоркой: — Разрыв между его величеством и Нафтитой — нечто большее, чем это казалось. Когда дом дает трещину, надо проследить, куда эта трещина тянется…

— Куда же тянется, Тихотеп?

— Она не просто тянется, но боюсь, что обнаруживает зияющую, мрачную пустоту.