Фарфоровая жизнь

Но пока у нас на руках просто невесть откуда взявшиеся страницы бумаги, которые могут быть подделкой.

– Но вы же так не думаете?

– Нет, не думаю. – Бережной вздохнул. – В те годы всякое творилось, так что вполне могли подменить дело, переквалифицировав на несчастный случай, подменить все улики. Но если это было сделано, то только с согласия самого Штерна. Если его не убрали вместе с женой, то он должен был согласиться все замять, предал свою жену и продал дочь – за какие ништяки, а главное – кому? Вот это нам и предстоит выяснить, и тогда, я думаю, мы узнаем, что произошло в доме на Веснина и кто виноват.

Идите, работайте, вечером собираемся здесь же.

Бережному требовалось подумать. Конечно, никто не знает, в какую сторону начала копать группа – кроме молодого прокурора, крестного сына Бережного, который и дал санкцию на проведение эксгумации, да патологоанатома Норейко, большого друга покойного Петровича. Эти люди трепаться не станут, они заинтересованы в результатах расследования следственной группы, но Бережной понимал, что стоит поползти слухам, и расследование прикроют, а всех причастных, включая его самого, вполне могут на протяжении короткого времени просто убрать.

Кто знает, кто и что стоит за той старой историей? Но у некоторых преступлений срока давности нет.

Телефон в кармане требовательно зазвонил, и Бережной с тревогой поспешил принять звонок – звонила Василиса.

Геннадий закончил поиск и откинулся в кресле. То, что он нарыл, перевернуло его представления о мире и безопасности.

И теперь Геннадий точно знал, что никогда не станет делать, когда у них с Машкой появятся дети, – он ни за что не позволит своим детям учиться в закрытых школах, даже в самых лучших и известных. Потому что эта закрытость иной раз позволяет процветать вещам, которым среди людей и названия-то нет.

– Гена, тут пришла эта дама.

«Этой дамой» Машка называла Инну Шатохину. Геннадий ухмыльнулся – его Машка очень сложно относится к людям, а Инна ее, скорее всего, просто пугает.

Но Машка никогда не позволяет себе проявлять на работе личные эмоции, и только по напряжению в ее голосе, не слышному посторонним, Геннадий понимает, что Машке неуютно, когда приходит Инна Шатохина.

– Геннадий, твоя девушка меня боится, – Инна плюхнулась в кресло и положила на стол папку с документами. – Скажи ей, что я кусаюсь только в полнолуние.

– Вот сама и скажи. – Геннадий заглянул в чашку, надеясь, что в ней остался кофе, но надежды оказались напрасны.