Мы с сестрой хотели съехаться, оставив свои квартиры детям – мы как-то одновременно овдовели, и портить жизнь детям не хотелось, как и стариться в одиночестве. Я взял эти деньги, рассудив, что не я, так кто-то другой подпишет этот проклятый протокол. Мы с Лидой купили квартиру и переехали, но дело в том, что я так и не смог простить себя за совершенное преступление. Да, о нем не узнали, но я-то знал! Тот человек велел мне привести тело в порядок, чтобы его можно было похоронить и у собравшихся на похороны не возникло вопросов.
И тогда я решил: не может такое преступление остаться нерасследованным. На месте преступления я заметил следы крови, которые не могли принадлежать ни жертве, ни тем более – девочке. Кровь не замыли, и ее было столько, что люди, которые ее потеряли, не могли выжить. Пятен было два – в детской спальне, а значит, в том доме убили двоих, и трупы убрали до моего приезда. И я почему-то решил, что рано или поздно, а это дело снова всплывет, и нужно сохранить как можно больше улик. А потому, используя подручные средства, я забальзамировал тело убитой женщины, опознанной как Анна Штерн.
Не знаю, насколько эффективным оказался мой метод, а потому сообщаю: женщину избивали, кожа на правой руке была сильно обожжена, грудь и шея имели следы сигаретных ожогов, скуловые кости сломаны, пальцы левой руки тоже сломаны, как и правая глазничная кость – тот, кто ее бил, возможно, был левша. Следов сексуального насилия не было. По моему мнению, все эти повреждения не могли стать причиной смерти, но, судя по синюшности вокруг рта убитой, она умерла от сердечного приступа, вызванного сильнейшим потрясением.
Возможно, когда на ее глазах принялись насиловать девочку, сердце не выдержало. Были заметны следы реанимации – сломаны ребра как при неумелом непрямом массаже сердца, а это значит, что убивать жертву преступники не собирались. Мне привезли одежду, в которую предполагалось обрядить тело для похорон, а я постарался привести тело в порядок и попутно прикрепил к одежде убитой свою визитку – на случай, если эти люди уничтожат записи.
У меня карцинома легкого, и как врач, я понимаю, что жить мне осталось недолго – но мысль о том, что я помог скрыть столь страшное злодеяние, тяжким бременем легла на мою совесть. Лида ничего не знает, и никто не знает – но уйти, не признавшись в содеянном, я не мог.
Старик мучительно закашлялся, зашарил рукой в поисках ингалятора.
– Все эти годы я пытался выяснить, кто был тот человек, который приходил ко мне.
