Фарфоровая жизнь

 – Нормально я, учитывая мой возраст. Семьдесят лет, а еще могу дать фору молодым, имей в виду. Я бы на этой цыпе сам женился, да мне это незачем. Миша, послушай меня. Я знаю, что не являюсь хорошим отцом и мы мало понимаем друг друга…

– Ладно: мы друг друга не понимаем. – Отец откашлялся. – Но тебе сорок пять лет. Почти сорок шесть. Детей у тебя нет, это плохо – но то, что Милка их тебе не родила, это хорошо, какая из нее мать? А вот дочка Штерна вполне подходит на роль матери моих внуков, и если ты…

– Пап, об этом и речи быть не может! – Леонтьев вспомнил холодное презрение в глазах Тины и содрогнулся.

 – И давай эту тему поднимать больше не будем, я сам в состоянии решить, как мне строить свою жизнь дальше и от кого иметь детей.

– Не будь дураком, Михаил! – Голос отца стал тяжелым, как вся ярость мира. – Хороший бизнес, который почти увел у тебя из-под носа проныра, которого я же и пристроил к Штерну, и если бы он не склеил ласты… Как ты мог не сказать мне, что Тина переписала на него свою часть бизнеса? И кто мог предположить, что вообще все наперекосяк пойдет, я всегда думал, что ты женишься на Тине, у нас со Штерном все было договорено…

– А как ты думал? – воскликнул отец в ярости.

 – Я вложил в это дело деньги, а Штерн не имел наследника, ясен хрен, что мы планировали поженить своих детей, и если бы ты не спутался с Анной…

– Знал ли я? Конечно, знал! – Отец засмеялся злым смехом, и ярость накрыла Леонтьева жаркой волной. – Надеюсь только, что Штерн этого не знал. И я дал тебе время на то, чтобы прийти в себя, – как раз девчонка подросла, а ты в бизнесе пообтерся.

Моя ошибка с Семеном, тут я признаю, но так случилось, что проныра этот умер. Так хоть теперь не теряй свой шанс, что ж ты строишь из себя целку!

– Давай потом поговорим, я устал.

Отец еще что-то говорил, но Леонтьев уже отключил телефон. Ему хотелось швырнуть трубу в стену, но он сдержался, да и труба не виновата, что его отец таков, каковым и является, и между ними пропасть, которая с каждым годом становилась все глубже.

Леонтьев поежился, представив, как бы он стал вдруг ухаживать за Тиной. Даже если оставить за скобками то безумие с ненавистью и жуткими планами, он все равно представить себе не мог, как бы он мог, например, лечь с ней в постель. Он и вообще представить не мог кого-то, кто бы стал спать с Тиной. Просто даже в такой ситуации ее не представлял. То, что Семен был ее мужем, не меняло его мнения ни о Тине, ни об особенностях их с Семеном семейной жизни.