Я стою, жму на звонок, пронзительной трелью разносящийся по квартире, пялюсь на нереальное просто зрелище, возникшее передо мной внезапно, без предупреждения, так сердечный приступ схватить запросто можно же!
И наверняка выгляжу откровенным дебилом.
Но ничего с собой поделать не могу.
Все слова вылетают из головы с диким свистом, оставляя только рефлексы. Смотреть, смотреть, жадно, боясь упустить даже самые мелкие детали!
Светлый локон на шее, нежная, словно подсвеченная изнутри кожа, влажный блеск приоткрытх губ.
Острые соски, натянувшие тонкий трикотаж. Полоска голой плоти между линией майки и кромкой белья.
Разъяренные глаза.
Она открывает рот, что-то говорит, злобно, язвительно.
Я не слышу.
В ушах гул, да и звонок звенит.
Она толкает меня в грудь, пытаясь закрыть дверь…
Не могу этого позволить! Не могу лишить себя этого зрелища! О чем тогда вспоминать буду в старческом маразме?
Толкает еще раз.
Неожиданно даже для самого себя отмираю, делаю шаг вперед, вообще не обращая внимания на тычки, становящиеся все более злобными и отчаянными.
Дверь с хрустом закрывается за моей спиной, отрезая нас от всего мира, погружая в мрак.
Ее глаза блестят злобно и голодно, удар правой хорош, но для моей дубленой кожи и общего состояния берсерка смешон.
Тянусь к ней, мелкой, бессовестной, такой вкусной, такой необходимой мне сейчас дряни.
Не руками тянусь, всем телом, всей своей сущностью.
Словно голодный к куску хлеба.
Я такой голодный до нее!
Я умирал эти дни, не видя, не чувствуя!
Она мне нужна!
Нужна, блять!"
"Тяну ее на себя, сопротивляющуюся, брыкающуюся, бешеную, сграбастываю, кажется, всеми конечностями сразу, спеленываю своим телом, ощущая в этот момент нирвану.
Блаженство путника, достигшего оазиса.
Подхватываю на руки, жадно кусаю в шею, заставляю взвизгнуть и ухватиться за шею, повиснуть.
Не могу никуда двинуться, тупо прижимаю ее к стене коридора, мну, тяну, рву все, что мешает, все, что не пускает к ней. К ее телу, ее коже, ее влажной податливой мягкости.
Аська вскрикивает, хрипло и обреченно, ощутив мои пальцы в себе, выгибается, царапает мне шею, плечи, то ли остановить пытаясь, то ли футболку разодрать.
— Федотов… Нет! Нет! Скотина… Нет же! Пусти… — она то кричит, то стонет, то упрашивает, прямо в такт на каждое мое жесткое двиджение пальцами в ней, на каждый мой сладкий грубый укус, и я бы, может, отпустил, реально отпустил, не отмороженный же наглухо, но она течет. Течет мне на пальцы и подмахивает.
