Осознанно, неосознанно, это другой вопрос. Главное, что ей нравится! Меня это влажное ощущение ее удовольствия выносит за грань мгновенно.
И все мысли о том, насколько все неправильно, тупо, какой я урод, размазня, дурак, мгновенно пропадают.
Остается только душная, влажная сладость, стоны Аськи, уже переставшей сопротивляться и кричать, а только цепляющейся за мои плечи, беспорядочно, страстно, голодный, жадный блеск ее глаз, жар приоткрытых в изнеможении губ, податливость и нежность.
Я смотрю ей в глаза, когда заменяю пальцы членом.
Медленно, очень медленно… Чтоб прочувствовала каждое самое мелкое движение, каждый сантиметр.
И она чувствует, клянусь, чувствует!
Я вижу это по наркомански расширяющимся зрачкам, по судорожно дернувшимся губам, по красным пятнам на щеках.
— Ну как, Захарова, — хриплю я ей в губы, ловя сладость и жар дыхания, — нет? Все еще нет?
Чуть выхожу и обратно погружаюсь. Без рывка, мягко и неторопливо, ловя ритм будущего танца.
— Все еще перегорела, да? — усмехаюсь, продолжая двигаться и с удовольствием наблюдая волны кайфа, проходящиеся по коже шеи и груди.
Захарова закрывает глаза, словно в изнеможении, кривит губы, как будто заплакать собирается, презирая себя за слабость.
— Ненавижу тебя, Федотов… — она стискивает мою шею, уже не царапая, а держась, сжимает бедра, притягивая к себе, все ближе и теснее, заставляя до упора входить, — ненавижу-у-у…
— Взаимно, Захарова, — шепчу я ей и одним рывком завершаю движение, заставляя ее вскрикнуть жалобно и нежно, раскрыть глаза и в шоке уставиться на меня, — держись крепче, мелкая дрянь…
Захарова, надо отдать ей должное, сразу же понимает всю серьезность предупреждения, прижимается ко мне еще сильнее…
И я срываюсь наконец-то!
Двигаюсь бешено, сильно, грубо, нисколько не заботясь о партнерше, не думая, каково ей: хорошо, плохо, больно, сладко?
Почему-то мне кажется, что все одновременно!
Потому что мне самому именно так: хорошо, плохо, больно и сладко.
Мы с ней сейчас — одно целое, не можем чувствовать по одиночке!
И я для нее, как и она для меня — одна большая ошибка. Неисправимая.
Сейчас мы ее делаем фатальной.
Захарова стонет все громче, стискивает меня все сильнее, выгибается, бьется затылком о стену, раскрывает в крике рот, и я тут же ловлю ее кайф губами, погружаюсь до основания, дурею так, что вообще перестаю понимать, где я и что вокруг. Нихера не важно в этом мире сейчас!
Кроме нее.
