Фаворит. Том 1. Его императрица

Но заметьте, герцог, что Россия до сей поры, неся большие траты на войну, не имеет еще ни копейки государственного долга.

Оспаривать это положение Эгильон не осмелился.

– Хорошо, – сказал он, подумав. – Я понимаю вашу императрицу, которая, склоняясь к миру, согласна отказаться от Валахии и Молдавии. Но… зачем вам Крым?

– Мы на Крым не заримся, – вразумил его Хотинский. – Мы лишь делаем ханство независимым от Высокого Порога.

– Но турки не откажутся от четвертой кампании, а людских резервов Россия уже не имеет.

– Вы обладаете ложной информацией: новый набор для армии состоит из восьмидесяти тысяч, а это значит, что жребий при вербовке падает на одного человека из ста.

– А ваши бумажные деньги? – не унимался Эгильон. – К чему это беспримерное легкомыслие?.. Наконец, шутки с татарами плохи. Не успел Селим-Гирей убраться из Крыма, как ваш принц Базиль Долгорукий создал нового хана – Сагиб-Гирея, а Шагин-Гирей уже попал в число гостей Эрмитажа.

Однако на этот раз Франция признала за Екатериной императорский титул – по-латыни: imperialis.

Вечером она спустилась в парк Царского Села, возле подъезда ее рассеянный взор невольно задержался на фигуре стройного молодого корнета.

– Кто таков? – тишком спросила у свиты.

– Сашка Васильчиков… босяк, – ответили ей.

– Беден, но фамилии благородной, – вступился за корнета Панин. – Иван Грозный одной из жен имел Васильчикову.

Васильчиков стоял ни жив ни мертв, чувствуя на себе взгляд не просто женщины, а – императрицы. Возвращаясь с прогулки, Екатерина мимоходом сунула в руку корнета свою табакерку:

– Тебе! За усердное держание караулов…

Но отныне она не повторит прежних ошибок.

– «Хватит! Уже настрадалась… предостаточно».

Новоявленный князь Орлов был занят планировкою парка в Гатчине, но стремление к славе оторвало его от посадки деревьев и разведения карасей в прудах. Баснословные награды и почести, выпавшие на его долю после «чумного бунта» в Москве, раздразнили дремавшее доселе честолюбие; зарвавшийся фаворит теперь уже не скрывал низкой зависти к победам Румянцева и брата Алехана.