Тюремные охранники тоже метнулись врассыпную: кто спеша укрыться за афишной тумбой и табачным ларьком, а кто и вовсе отступая к воротам.
Как бы то ни было, Барраппа отлично понимал, что принимать бой пусть с плохо обученными, но значительно более многочисленными силами — бессмысленно и опасно. Мысли о том, что ему надлежит еще свершить, хлестнула сознание беглеца, точно арапник молодого норовистого коня. Бросив поникшего городового с его пустым револьвером, шарахаясь из стороны в сторону, петляя, Барраппа метнулся по улице.
У перекрестка, остановив напуганных стрельбой коней, пригнувшись на облучке саней, сидел цыганистого вида троечник[23]. Еще несколько выстрелов раздались вдогон, но беспорядочно палившие стрелки, в отличие от изобретателя винтовки Хирама Бердана, отнюдь не славились меткостью и умением обращаться с оружием. Куда улетели пущенные ими пули, так и осталось загадкой.
Добежав до саней, Барраппа увидел какого-то чиновника в лисьей шубе, пытающегося спрятаться под меховой полостью.
— Я… Я ничего не видел! — с мольбой глядя в глаза «разбойника», полные холодной ярости, пролепетал испуганный седок.
— Прочь! — схватив пассажира за грудки, Барраппа в одно движение выкинул его из саней. — Разворачивай! Гони!
— Не извольте сомневаться! — обрушивая на спины коней витой кнут, прикрикнул извозчик. — Уйдем-с! В лучшем виде доставим-с!
* * *Утром Лаис проснулась в пустой кровати. Одеяло с той стороны, где обычно спал Мишель, было смято, на прикроватной тумбочке стояла объемистая керамическая чашка, до половины заполненная чайной заваркой.
Вместилище живительной влаги уже остыло, но все еще хранило воспоминания о некогда залитом в нее кипятке.
«Ушел не больше часа тому назад», — подумала с грустью она. Последние дни казались Лаис каким-то наваждением. Вокруг происходило нечто странное, огромное, госпожа Эстер могла даже назвать это великим. Но ей не хотелось ни знать о том, что происходит, ни говорить о нем, ни уж тем паче участвовать. Ей хотелось, точно улитке, забраться в раковину, в пусть крошечный, но свой мир, где у людей были радостные лица, светило ласковое солнце, а на подоконниках росли прелестные фиалки сенполии, по распоряжению ее возлюбленного Мишеля привезенные из Северо-Восточной Африки.
Лаис очень любила фиалки. Они напоминали ей о далекой родине, и хотя те, что росли у нее дома, были крупнее и несколько иного цвета, один взгляд на эти цветы дарил Лаис радость.
Теперь все было не так.
