Филькина круча

В голове Петрова проскочила мысль о бестолковости природы, что дала этому человеку такое непропорциональное тело. Но следом всплыла картинка, где могучие лапы беспощадно сжимают шею жертвы. Надо же, насколько внутренняя одержимость может придавать силы и, более того, вкладывать ее в ту часть тела, которая единственная сможет справиться с поставленной задачей – убить. Петров выдохнул суетно залетевшую в его голову мысль. Он опять сглотнул, представился, вытащил ручку из-под прищепки папки и уже был готов начать заполнять протокол допроса, как бесцветные губы Ивана Тюшнякова зашевелились:

– Слышь, капитан.

Петров или как там тебя… Ты шибко не переживай, я все признаю и подпишу. Но это… Дай мне минутку просто поговорить о ней?

Петров посмотрел внимательно на Тюшнякова. Отчего-то ему захотелось дать карт-бланш этому моральному уроду, как осужденному перед казнью; послушать его, дать мучившейся душе высказаться. Мучившейся? Петров услышал разговор сидящего в коридоре Кольцова с какой-то дамочкой.

Голоса их были приглушены. Дамочка иногда посмеивалась. Петров поджал губы и укоризненно помотал головой. Ему показалось, что даже лежащий перед ним недомокрушник может сказать вещи намного более глубокие по смыслу, чем его напарник в коридоре.

– Отложи ручку пока, капитан. По-человечески поговорим, а потом уже по-вашему, как там вам надо, по протоколу… Все запишем, как скажешь.

Я-то уж никуда не денусь от тебя. Да и некуда мне.

– Ну окей. Чем вы хотели поделиться?

– Ты понимаешь, Петров, она была от меня без ума. Писала мне такие откровения в письмах. Мне такое никто никогда не писал. Она была особенная, понимаешь, капитан.

– Разве особенных хотят задушить, а потом бьют камнем по голове?

Взгляд Тюшнякова замер, будто он вновь вернулся в тот день. Он неотрывно смотрел в одну точку, куда-то на плечо капитана.

Петров даже незаметно скосил глаза в ту сторону, но, так ничего и не заметив, вернулся взглядом к кровати подозреваемого.

– Она оказалась лгуньей! – вдруг крикнул Тюшняков. – Вся ее любовь ко мне вмиг улетучилась, как только она узнала, что писала письма не эмигрировавшему на запад Анатолию Червоткину, а мне, простому работнику почты в уральском захолустье, на которого она в реальности даже никогда бы не посмотрела.