Филькина круча

Вся ее любовь оказалась пустышкой, понимаешь, капитан? Наверняка она уже воображала, как переезжает в Америку, живет на берегу океана, попивает кенийскую арабику на террасе со звездно-полосатым флагом, развевающимся над ее чертовой, охерительно красивой головкой. А потом бац – и вот тебе, вместо выгодной партии жалкий почтальон в лоснящейся синей жилетке. Какая на хер тут любовь?

– И опять же – это не повод нападать…

– А ты прав, капитан. – Тюшняков зыркнул на Петрова. Взгляд его оживился.

 – Это и не было поводом. Думаешь, я не понимаю, что к отторгающей внешности можно привыкнуть? Легко! Я на своей шкуре испытал это. Но она так быстро отказалась от своих слов, от своих чувств, от своей любви… ко мне.

– Она писала не вам.

– Она даже не попыталась понять, приложить все те слова, что она читала, к моему рту. Представить, что это я их говорил. Это я проникал своим языком в ее чертов рот и трахал ее в каждом письме, я, понимаешь, капитан?

– Имела полное право не представлять.

– Да ей просто не хватило ее куриного мозга понять, какое счастье ее могло ждать со мной. Наши души соединялись и сплетались, они были созданы друг для друга. А она, сука, все взяла и испортила!

– Наверное, можно было просто вернуться домой. Она же не лишила вас семьи?

– Ты думаешь, я нужен вот им? – Тюшняков кивнул в сторону двери палаты.

– Думаю, вашим жене и сыну не все равно.

– Херня. Им всем на меня плевать. И всегда было.

Вся жизнь Марины – это Антоша. Больной и несчастный. Сама того не подозревая, она заперла его в клетку своей заботы. Для меня там не осталось места, да мне и не надо оно было.

– А его? – Петров отчего-то сжал ручку так сильно, что кончики его розовых пальцев побелели. – Сына вы любите?

Тюшняков ничего не ответил, но через время добавил:

– А ее… я ведь так любил ее, капитан! Как никого и никогда раньше. Она внушила мне, что я чего-то стою. А потом взяла и забрала это ощущение.

 – Тюшняков вскочил с подушки и приблизился к самому лицу капитана. Казалось, еще мгновение, и Тюшняков схватит его за грудки. Сухие губы растянулись, оголив желтые зубы подозреваемого, глаза его смотрели, словно в самое нутро Петрова. – Взяла и забрала, капитан! Одним своим видом. До сих пор перед глазами это ее перекошенное лицо, которое выплескивает… нет, не океан страха, капитан, а бездну мерзкого отвращения.