Похоже, за всей этой трескучей чушью, которой пичкает нас Переведенский, действительно кроется что-то серьезное. И дело не только в правительственной поддержке. Ведь притащил же он сюда всех этих титулованных товарищей. Взять хотя бы Миния. Не последняя фигура в советской литературной номенклатуре, а ведь подишь ты, за все время нашего не слишком лицеприятного разговора с Переведенским не проронил ни слова.
— Скажите, гражданин Переведенский, — спросил я, когда подали первую перемену блюд, — а кто вы на самом деле?
— Научный руководитель, так называется моя должность, — ответил он.
— Не статский советник, но и не коллежский асессор. В общем мой чин не выше вашего. Башня — мое детище, моя кормилица и поилица… Вам трудно понять, вы человек иной закваски. В ваших глазах я кажусь чудовищем, но для меня Башня это большая и светлая мечта. Можно сказать — со студенческой скамьи. Понятно, что я, как и многие в том возрасте, мучился от неутолимой жажды все переменить.
Обычно это связано с тем, что желаний много, а возможностей их исполнить — с гулькин хвост, от того и весь мир выглядит плохо устроенным. И вот на последнем курсе я прочел одну брошюру. Ее автор утверждал, что причины неустроенности общества не в экономических или политических недостатках, а только лишь в эгоизме, который зиждется на инстинкте самосохранения. Стоит его изменить на инстинкт сохранения равновесия в социальной и природной среде, то любой вред обществу станет для личности равносилен покушению на самоубийство.
Брошюрка так бы и осталась одной из многих, прочтенных в молодости, если бы не сообщение в газете о сенсационном изобретении Рюмина. Воодушевившись, я составил первый вариант своего проекта и начал околачиваться с ним по кабинетам. — Переведенский умолк, словно забыл, о чем хотел сказать, его взгляд застыл, а зрачки сузились. — СОВНАРКОМ, в котором тогда верховодили разные там Каменевы, Зиновьевы, Рыковы и прочие интеллигенты, не смог оценить весь грандиозный размах моего замысла, пришлось ждать, но не просто — ждать, а — работать, добиваться положения в науке.
— Товарищ Переведенский известен как человек убежденный. Можно сказать — фанатик своего дела, — язвительно заметил Миний.
— Ну а как же! — самодовольно подтвердил тот. — В таком деле без фанатизма не обойтись. Судите сами, товарищи. Три десятка лет я занимаюсь этим проектом.
