Я чувствовал (зная то, что я знаю, это было не трудно), что и думать, и говорить об этом не только рано, но и вовсе бессмысленно. И все же нужно было что-то сказать.
— Что скажешь ты, сын мой? — обратился ко мне отец. — Почему ты молчишь?
— Мне кажется, я должен идти, — сказал я, хотя мог ничего не говорить.
— Сейчас не время для личных амбиций, брат, — твердо возразил Эгль. Он думал, что перебил меня, но я и не собирался продолжать. — Я понимаю, тебе, конечно, обидно, ты…
Эгль осекся, он хотел сказать: «Ты завидуешь» — я это почувствовал.
Зная то, что я знаю, это было не трудно.
— Ты не прав, Эгль, — вмешалась сестра Камилла, — амбиции тут ни при чем — трудно найти человека менее амбициозного, чем наш старший брат. Ему просто неловко оттого, что нам предстоит рисковать жизнью, а он останется дома… Пусть это тебя не смущает, брат, — она повернулась ко мне. — Так будет лучше и для тебя, и для нас…
Тут снова нашелся Эгль.
— Ты и вправду не создан для боя, — собравшись с мыслями и сделав свой голос по возможности мягким, он повторил слова своего любимого учителя.
— Такой человек в походе не просто бесполезен — он вреден. Ты должен отдать мне перстень, носящий имя Сердце Мира, а сам остаться в городе, с отцом и матерью. Так действительно будет лучше.
Он был по-юношески тверд и уверен — как он был красив, мой брат, в своей вере и твердости. Я невольно им залюбовался…
— Пусть будет так, как решит Совет, — сказал я.
И тогда все, кроме отца, молча подняли руки, и было ясно, за что они и против чего.
— Как угодно, — покорно сказал я и коснулся перстня, чтобы его снять. Только перстень, всегда так свободно сидевший на моем пальце, вдруг словно впился в сустав. Я замешкался в тщетных попытках его стащить. В зале поднялся шум, ропот — они все думали, что я хитрю.
Только вдруг цокот конских копыт за дверями заглушил этот шум недовольства. Дверь распахнулась, и с лошади, остановившейся прямо в проеме, сошел Первый Маг.
Вернее, не сошел, а прямо упал, и только узда помогла ему удержаться на ногах.
Удивительно, как я сразу не догадался, что в этот день он не мог не прийти. Зная все то, что я знаю, это можно было понять — наверное, и на меня повлияло общее настроение, и чужая враждебность притупила мои, прежде тонкие, чувства.
Однако ни у кого, кроме меня, приезд Мага радости не вызвал. Уж это-то я почувствовал — насколько он не ко двору.
