Формула преступления

Но огорчать даму за ланчем — дурной тон. Еще, чего доброго, подавится.

Воцарившийся покой был нарушен хлопком двери. Няня еле удерживала Альбертика за курточку, мальчишка вырывался изо всех сил. Спокойная Лидочка была рядом, но обгонять брата не спешила.

— Папа! Мне к тебе надо! — закричал Альбертик, тяжело дыша.

Сундуков махнул, дескать, пусть, все равно не отвяжется. Лица родственников приобрели слащаво-умилительный вид. Альбертик кинулся прямо к отцу. Зацепившись за шею, стал что-то горячо шептать на ушко.

— Можно, милый, — сказал отец, потрепав чадо по кудряшкам. — Беги, играй. Видишь, мы заняты. После покажешь…

К столу подступила Лидочка, как всегда очень серьезная.

— Папенька, можно я… — начала она, но папенька не стал слушать, а отправил дочурку восвояси.

Няня, взволнованная оплошностью, забрала детей.

Родственники наперебой стали обсуждать, какой милый и смышленый мальчик растет, но под тяжелым взглядом Сундукова восторги улетучились, как воздух из шарика.

Обед завершился в тишине. Филипп Филиппыч встал первым, объявив, что до ужина всяк может распоряжаться собой, как ему вздумается. Ужин в восемь, не опаздывать.

Барышня Кунц бросала на Родиона такие многозначительные взгляды, что он поспешил отговориться срочным делом. Быстро поднялся наверх и заперся в своей комнате. Следовало осмыслить и рассортировать наблюдения, но обед был столь обильным, что потребовалось скинуть пиджак, ослабить галстук и прилечь. Ну а что вы хотите?

Матрас был так мягок, а из окна веяло таким приятным ветерком, что Родион погрузился в уютные размышления.

И не заметил, как мысли стали путаться с выводами, заплетаясь и клубясь, пока не утянули юный наевшийся организм в сладкий послеобеденный сон. Словно сквозь пелену, он слышал чьи-то шаги. Шаркающие, как у пожилого человека, торопливые, как у молодого, еще, кажется, шуршали юбки. Еще он слышал, как осторожно дернулась дверная ручка и кто-то поскребся в дверь. Но дверь осталась запертой, а в комнате было так тихо, словно ее хозяин исчез. Вскоре суета, которая так раздражает в дремоте, стихла. Раздался топот, словно кто-то пробежал по коридору. А дальше — звуки, которые не могли быть ничем иным…

Родион очнулся от резких криков. Нет, не криков, а истеричного, надрывного плача, от которого леденеет в душе отчаянных храбрецов. Так стенают от невыносимого, мучительного горя, с которым не справиться. И рыдал не Сундуков.