Гадости для радости ...и по работе

— Посмотреть хотела, получатся ли у вас детки, да если получатся, какие выйдут… Ну, что рот раскрыл? Тоже мне, цаца-недотрога, вы посмотрите! Не каждый все-таки день Натальина дочка мужика с собой привозит, да за его проблемную сестру просит — так чего бы и не взглянуть-то? Ты о себе там особо не воображай, у нас таких как ты пруд пруди, а он носом крутит, ишь!

Тетка Маша говорила и говорила, и в какой-то момент я поймал себя на то, что уже стою, и тетя Маша стоит напротив, и смотрит мне в глаза, не прекращая бесконечной говорильни, и поток ее слов стремится подхватить меня, закружить, увлечь за собой… И это ощущение похоже на то, что захлестнуло меня тогда, в сталинке на Туманной совсем недавно — сто лет назад — когда запела Червона.

Воспоминание о том, что было после, окатило меня, словно ледяной водой, обожгло — и выдернуло из водоворота чужого напевного говора.

Я физически ощутил, как накатывает на меня злость — на этих теток, на Ваньку, которая сейчас в сторонке не вмешивается и молчит, как распрямляется почти смятая воля и водой стекает с меня наваждение…

Тетка (да какая она “тетка”? Здесь, сейчас, стало отчетливо видно, что на самом деле она старуха) раздраженно зашипела, усиливая давление воли и взгляда.

Ее товарки все, как одна подались вперед, наблюдая, выжидая, чем закончится противостояние…

Рядом восторженно и азартно ахнула Червона, и, черт знает почему, но это мотивировало держаться, не поддаваться. Не уступать!

Я когда я почувствовал, что справлюсь, не сдамся и одержу победу в этом поединке, взбесившаяся старуха зашипела:

— Не хочешь, выходит, по-хорошему? Чтош-ш-ш, мы и по-плохому могем!

Ее зрачки вытянулись, а радужка пожелтела и затопила янтарным цветом белок.

А из-под халата, вместо обычных старческих ног и обутых в шлепанцы, теперь виден был хвост, змеиный хвост, огромный, чешуйчатый, метров пяти в длину, не меньше. И, привстав на этом хвосте, старуха зависла надо мной и властно, призывно зашипела:

— Ш-ш-ш-ш-ш! — Раздалось ей в ответ со всех сторон.

Одна за другой старухи превращались в полузмей, поднимаясь на хвостах, нависая надо мной.

Последней, со словами “Ой, блин, ну нафига-а-а!” облик сменила Червона, и ее обреченное “Ш-ш-ш-ш-ш!” влилось в общий хор.

Лицо “тети Маши” исказилось, верхнюю губу, по-старчески узкую, оттопырили клыки, она метнулась ко мне — а я, скованный необъяснимым спокойствием и оцепенением, даже постарался увернуться.