Галоша для дальнего плавания

Глаза у Маши сузились от сдерживаемой ненависти, она шагнула к мужику и спросила вроде бы тихо, но слышно было всем:

— А ты кто такой и что делаешь на чужом участке?

Немолодой таджик аж крякнул — ему послышались знакомые интонации бывшей хозяйки Анны Сергеевны, краснорожий же попер на Машу, как танк, выплевывая матерные слова, как вдруг кавказская овчарка подбежала ближе и вцепилась ему в рукав полушубка.

Мужик мигом умолк и шепотом сказал:

— Да она бешеная! На людей бросается, точно нужно пристрелить!

— Тебя самого хорошо бы пристрелить, — сказал, подходя, капитан полиции Сидоров, — чтобы не шарил по чужим участкам.

Витька Маслюков, который и вправду хотел прихватить кое-какие оставшиеся от пожара стройматериалы, тут же скис, с капитаном полиции Сидоровым у него были давние споры по поводу частной собственности. Капитан не раз говорил Витьке, что чужое брать нельзя, даже если это чужое лежит на неогороженном участке и в данный момент никем не охраняется. Витька же, напротив, был твердо уверен, что все, что не охраняется взводом автоматчиков и часовыми на вышках, является имуществом ничейным и его не только можно, но и нужно немедленно забрать, чтобы хозяину неповадно было провоцировать порядочных людей.

Собака, почувствовав, что Витька больше не боец, отпустила рукав полушубка и отошла в сторону, по-прежнему скалясь.

— Прямо не знаю, что с ней делать, — нахмурился капитан, — никого к себе не подпускает…

— Я попробую, — тихо, но решительно сказала Маша, — только вы не мешайте. И этого, — она махнула в сторону Витьки, — чтобы духу на участке не было…

Витька заворчал не хуже овчарки, но таджик дернул его за многострадальный рукав полушубка, и Витька отошел за вагончик.

Маша сделала первый осторожный шаг к собаке. Вадик Воронко потянулся к здоровенной дубине, которой, надо полагать, и приперли дверь вагончика во время пожара.

— Не балуй, — тихонько сказал капитан Сидоров, — собака и так нервничает…

Собака рыкнула тихонько и раскрыла пасть.

— Маруся… — проговорила Маша, — ну давай не будем ссориться… Я понимаю, как тебе тяжело, мне тоже жалко твоего хозяина…

С тех пор, как погиб хозяин, никто не называл Марусю ее ласковым именем. Звали по-всякому, кричали, замахивались палкой. Стукнуть никто не смел — Маруся близко к себе никого не подпускала.