Какие-то красные цветы, довольно искусно нарисованные, а снизу надпись золотом: «С лучшими пожеланиями». Я не удержалась, взяла открытку с тумбочки, перевернула. На обратной стороне было написано: «Выздоравливайте скорее! Стюарт (квартира № 3) и Кэти (квартира № 2)».
Как мило. Надеюсь, когда она проснется, она вспомнит, кто мы такие. Я поставила свои цветы в ту же вазу (не смогла заставить себя выйти в коридор и спросить у кого-нибудь другую) и долила в нее воды.
— Ладно, я пойду, — сказала я миссис Маккензи и еще раз пожала ей руку.
— Скоро я опять приду повидать вас, хорошо?
Когда я ждала на остановке автобус, зазвонил мобильник.
— Алло?
— Привет, это я.
— Приветствую вас, «я»!
— Я сказал, что позвоню, помнишь?
— Конечно! Как ты добрался?
— Нормально. А ты там как?
— Тоже нормально. Только что вышла из больницы. Жду автобуса.
— А, ходила проведать старушку?
— Да, но она все еще спит.
— Что они сказали про ее самочувствие?
— А я никого не видела. Я пробыла там ровно минуту. Ой, мой автобус.
— Погоди! Разве ты не можешь поговорить со мной в автобусе?
Я стояла в очереди за пожилой парой, а перед ними — стайка подростков со скейтбордами.
— Могу, но не хочется.
— Тогда можно я позвоню тебе позже?
Я рассмеялась:
— Звони, если не передумаешь.
— В какое время?
— Дай мне хотя бы пару часов. Ты же знаешь, дома у меня полно важных дел.
Понедельник, 19 апреля 2004 года
Когда Ли избил меня в первый раз, я имею в виду, в тот раз, когда он нанес мне действительно серьезные травмы, мне пришлось взять бюллетень на неделю.
Я сказала, что у меня грипп. Когда я звонила в контору в понедельник, голос мой звучал ужасно, какой-то сип. Через неделю опухоль на лице немного спала, и я смогла замазать синяки тональным кремом. Но разбитая губа не желала заживать и выглядела, как будто на ней выступила жуткая лихорадка. К счастью, нос все-таки не сломался, или это был не самый страшный перелом.
Конечно, к врачу я не пошла.
Ли торчал у меня пять дней. На следующий день он не разговаривал со мной, смотрел так, как будто я сама по дурости упала где-нибудь на улице.
Правда, он все-таки приготовил мне суп и помог умыться, осторожно промокнув салфеткой мое разбитое лицо.
Еще через день он стал нежным и заботливым, он сто раз повторил, как он любит меня. Он говорил, что я принадлежу ему, ему одному, и пусть кто-то только попробует на меня посмотреть, он сразу убьет этого нахала. Он сказал об этом как бы между прочим, как будто я и так должна была это знать.
