Географ глобус пропил

С минуту она лежит неподвижно, словно ждёт, что я руку вытащу. За эту минуту с меня сходит семь потов.

Потом Маша поворачивается ко мне спиной и устраивается на моей руке поудобнее. Я бесшумно обнимаю Машу и прижимаю к себе. Затем ладонь моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу в макушку.

И вдруг в тютинском спальнике словно взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – дико тарахтит Тютин и спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое время над нами по инерции висит тишина, а потом и я, и Борман, и Овечкин дружно разражаемся гомерическим хохотом.

И Машина грудка мелко клюёт меня в ладонь. Мы ржём до кашля, до хрипа. Тютин дрыхнет по-прежнему безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая уж тут любовь? – и поворачиваюсь к Маше спиной.

Я просыпаюсь в таком состоянии, словно всю ночь провисел в петле. Ещё не открыв глаза, я вслушиваюсь в себя и ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, как же мне плохо…

Все ещё спят. Я вываливаюсь из палатки на улицу. Холодно, как в могиле.

Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, словно скала дрожала от стужи, когда застыла. Над затопленным лесом – холодная полумгла. Где вчерашнее небо, битком набитое звёздами? Сейчас оно белыми комьями свалено над головой.

По нашему лагерю словно проскакали монголо-татары. Все вещи разбросаны. Тарелки втоптаны в грязь. В открытых котелках стоит вода. В черных мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду к кострищу и усаживаюсь на сырое бревно. Дождь постукивает меня в голову, словно укоряет: дурак, что ли? Дурак.

Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает раскручиваться огромный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего не хочется делать.

Похмелье, плохая погода – они не только в моём теле, не только в природе. Они в душе моей. Это у души трясутся руки и подгибаются ноги. Это у неё мутно в голове и её тошнит. Это в ней идёт дождь и холод лижет кости. А сам я – это много раз порванная и много раз связанная, истрёпанная и ветхая верёвка воли.

И мне стыдно, что вчера эта верёвка снова лопнула.

Мне стыдно перед Машей, что я вчера распустил руки. Ведь она девочка, ещё почти ребенок, а я вдвое старше неё и вдесятеро искушённее, в сто раз равнодушнее и в тысячу раз хитрее. Для неё, примерной ученицы, я не парень, не ухажёр. Я – учитель. А на самом деле я – скот. Я могу добиться от неё всего. Это несложно. Но что я дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, который я допёр даже сюда?..